— Шанс есть, — она шагнула вперёд. — Но он не здесь. Он там, где ты будешь свободен. Без меня.

Он посмотрел на неё, и вдруг понял: она не передумает. Никогда.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда я сделаю, как ты хочешь.

— Кирилл… — она протянула руку, но он отстранился.

— Прощай.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним, отрезая всё, что было дорого.

Дома мать встретила его на пороге. Она сразу всё поняла по его лицу, по опущенным плечам, по тому, как он не смог сдержать слёз.

— Сыночек… — она обняла его, прижала к себе. — Всё будет хорошо, милый.

Он уткнулся в её плечо, чувствуя, как накатывает волна бессилия.

— Ничего уже не будет, мам, — прошептал он.

Отец стоял в коридоре, скрестив руки на груди.

— Вернулся? — спросил холодно. — Ну и ладно.

— Пап, — Кирилл поднял глаза. — Я…

— Не надо объяснений, — отец отвернулся. — Я не против, что ты дома. Но разговаривать… не хочу. Пока не готов.

Мать крепче обняла сына.

— Пусть отдохнёт, — сказала она мужу. — Потом поговорим.

Отец молча ушёл в комнату.

Кирилл опустился на диван, чувствуя, как пустота заполняет всё внутри. В кармане завибрировал телефон. Сообщение. Он достал его, не веря, что это может быть от неё. Но нет. Не от неё. От Лёвы.

«Слышал про заседание. Держись, брат. Если что — я с тобой».

Кирилл усмехнулся. « Держусь».

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить её голос, её улыбку, её прикосновения. Но память словно размывалась, оставляя лишь боль и пустоту.

— Мам, — прошептал он, не открывая глаз. — А что, если она права? Что, если это действительно единственный выход?

Мать села рядом, взяла его за руку. Она не понимала о чём он говорит, что всем сердцем хотела помочь.

— Иногда люди думают, что делают лучшее для других, — сказала она мягко. — Но забывают спросить, чего хотят те, за кого они решают.

— Она думает, что спасает меня, — Кирилл сжал её руку. — Но она лишь убивает меня.

— Знаю, — мать погладила его по голове. — Но время лечит. Даже самые глубокие раны.

— А если не лечит? — он посмотрел на неё. — Что тогда?

— Тогда мы ищем новые смыслы, — она улыбнулась. — Новые дороги. Новые встречи.

— Но я не хочу новых встреч, — он опустил голову. — Я хочу её.

— Понимаю, — она прижала его к себе. — И это нормально. Но жизнь не останавливается. Она идёт дальше. И тебе придётся идти вместе с ней.

Он молчал, слушая её голос, чувствуя тепло её рук. Где‑то в глубине души он понимал: она права. Но принять это было невозможно.

— Я люблю её, мам, — прошептал он. — Больше всего на свете.

— Знаю, сынок, — она поцеловала его в макушку.

— Спасибо, мам, — прошептал он. — Спасибо, что пустила обратно.

— Ну а как иначе? — она обняла его крепче.

За окном медленно темнело. Где‑то вдалеке слышались голоса прохожих, шум машин, смех. Жизнь шла своим чередом, а для Кирилла она остановилась, казалось, что уже навсегда.

Анна шла в университет как на казнь. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком, а в груди сжималось ледяное кольцо тревоги. Утро выдалось хмурым. Небо затянуло серыми тучами, моросил мелкий дождь, и даже капли, стучавшие по зонту, казались ей зловещим аккомпанементом к предстоящему испытанию.

Она остановилась у кованой ограды, вдохнула сырой воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах. « Ещё пять минут, и всё решится. Либо я останусь, либо…» Мысль оборвалась, не желая принимать худший вариант.

— Надо держаться, — прошептала она, сжимая ручку сумки. — Просто идти и постарайся быть максимально убедительной.

Но как тут быть убедительной? Ведь она действительно встречалась со студентом. А ещё она действительно танцевала пилатес на шесте в ночном клубе почти каждую ночь, чтобы оплачивать лечение матери, гасить ипотеку, и бог знает ради чего ещё. Это ведь всё была одна и та же женщина, и сейчас ей необходимо будет либо всё отрицать, либо в конце концов сознаться.

Она остановилась у дверей актового зала, глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. « Надо держаться. Нельзя показывать слабость».

Когда она вошла, гул разговоров стих. Головы повернулись к ней. В первом ряду сидели родители, чьи лица она помнила по собраниям: строгая мать отличницы Смирновой, отец двоечника Петрова, ещё несколько человек, чьи имена она не могла вспомнить. За столом в центре — ректор Михаил Иванович, деканы факультетов, двое мужчин в строгих костюмах, видимо, из прокуратуры.

Но самое неожиданное — в середине зала, рядом с ректором, стоял Кирилл.

Анна замерла. « Что он здесь делает? Почему он здесь? Его вызвали или он сам пришёл?» Сердце заколотилось быстрее, в голове закружились другие вопросы: « Он пришёл поддержать? Оправдать? Или… признаться?»

— Анна Петровна, — голос ректора прозвучал неожиданно мягко. — Пройдите, пожалуйста, ближе. Мы уже всё обсудили. Сегодня стало понятно, что произошло на самом деле.

Она медленно подошла, чувствуя, как подгибаются колени. Кирилл смотрел на неё спокойно, почти отстранённо. В его глазах не было ни вины, ни страха. Только решимость.

— Кирилл только что рассказал нам историю, которая всё объясняет, — продолжил ректор. — Теперь я прошу его повторить это в вашем присутствии.

Кирилл сделал шаг вперёд. В зале повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как тикают часы на стене.

— Это я написал анонимный пост в университетском чате, — сказал он чётко, без колебаний. — Я придумал историю о том, что мы с Анной Петровной встречаемся. И что она якобы работает стриптизёршей в ночном клубе.

По залу прокатился шёпот. Кто‑то ахнул, кто‑то недоверчиво покачал головой.

— Зачем? — спросил один из родителей, нахмурившись. — Зачем вы это сделали?

— Потому что она мне очень нравилась, — Кирилл посмотрел прямо на Анну. — А она не отвечала мне взаимностью. Я хотел… привлечь её внимание. Думал, что если она увидит, как я страдаю из‑за неё, то, может быть, изменит своё отношение.

— То есть вы сознательно оклеветали преподавателя? — уточнил ректор.

— Да, — кивнул Кирилл. — Я понимаю, что это было неправильно. Но тогда я не думал о последствиях. Только о себе.

— И вы готовы нести ответственность за свой поступок?

— Да.

— А почему вы решили признаться сейчас? — вмешалась одна из преподавательниц, склонив голову. — Почему не раньше? Что вас побудило на это?

— Потому что увидел, как ей тяжело, — Кирилл сглотнул. — Она ни в чём не виновата. А я… я просто дурак, который хотел добиться внимания нечестным путём. Думал выделиться, стать более заметным, что ли? А получилось то, что получилось. Всё зашло слишком далеко, и меня это стало угнетать.

— Но это не оправдывает клевету, — резко сказала мать Смирновой. — Вы подорвали репутацию уважаемого педагога!

— Я знаю, — он опустил глаза. — И мне нет оправдания. Но я хочу, чтобы все поняли: Анна Петровна — честный, порядочный человек. Она никогда не нарушала профессиональной этики. Всё, что было в том посте, — ложь.

— Вы утверждаете, что действовали в одиночку? — спросил мужчина из прокуратуры. — Никто не подталкивал вас к этому?

— Никто, — твёрдо ответил Кирилл. — Это была моя идея. Моя ошибка.

Анна стояла, не в силах пошевелиться. « Он врёт. Он всё врёт, чтобы спасти меня». В голове крутились мысли: « Почему он это делает? Почему берёт вину на себя? Ведь теперь его отчислят…»

Она хотела крикнуть: «Это неправда! Он не виноват!», но слова застряли в горле.

Ректор поднял руку, призывая к тишине.

— Учитывая чистосердечное признание и искренность студента Зарецкого, комиссия приняла решение. Анну Петровну мы полностью реабилитируем. Никаких оснований для увольнения или дисциплинарных мер в её отношении нет.

Кто‑то из преподавателей одобрительно закивал. Мать Смирновой недовольно поджала губы, но промолчала.