— Это… — он не нашёл слов, просто шагнул к ней, обнял, вдыхая её запах — тёплый, родной, успокаивающий.

— Просто ужин, — она провела рукой по его волосам. — Обычный ужин. Но вместе.

Они прошли на кухню. На столе горели свечи, дымилась тарелка с горячим ужином, бокал вина, ваза с цветами, которые он не помнил, чтобы покупал.

— Откуда цветы? — спросил он, садясь за стол.

— Сама купила, — она улыбнулась. — Подумала, что нам нужно что‑то красивое. Даже если это просто ужин.

Он посмотрел на неё, на её улыбку, на свет, играющий в её глазах, на то, как она аккуратно раскладывает приборы.

— Спасибо, — прошептал он. — Это… больше, чем просто ужин.

— Знаю, — она села напротив, взяла его руку. — Поэтому и устроила.

Они ели, разговаривали обо всём и ни о чём. Анна рассказывала о студентах, о смешных случаях на парах, о том, как один из первокурсников перепутал времена глаголов и сказал: «Я вчера буду читать книгу».

Кирилл смеялся, забывая об усталости. Впервые за долгое время он чувствовал, что дышит полной грудью, что мир вокруг не давит, а наоборот, раскрывается, дарит тепло и покой.

— А помнишь, как ты впервые пришёл ко мне в клуб? — вдруг спросила она, помешивая вино в бокале. — Я тогда подумала: «Этот парень слишком молод, чтобы быть здесь».

— А я подумал: «Эта женщина слишком красива, чтобы быть реальной», — он улыбнулся, беря её руку. — И оказался прав.

Она рассмеялась, но в глазах мелькнула тень.

— Иногда мне кажется, что я краду твою молодость. Что ты должен гулять, веселиться, встречаться с друзьями, а вместо этого…

— Вместо этого я здесь, — он переплёл её пальцы со своими. — И это полностью мой выбор. Мой осознанный выбор. Да, я устаю. Да, иногда злюсь. Но я не жалею. Потому что ты — это то, ради чего стоит просыпаться. Даже если утро начинается с будильника и записки на тумбочке.

— Но ведь это тяжело, — она сжала его руку. — Я вижу, как ты выматываешься. Как приходишь домой, а я уже ухожу. Как ты ждёшь меня, но засыпаешь раньше, чем я вернусь.

— Это не тяжело, — он покачал головой. — Это просто… жизнь. Наша жизнь. И я не хочу другую. Даже если она состоит из усталости, недосыпа и двухсот рублей на проезд и кофе. Потому что в ней есть ты.

Тишина. Только тиканье часов на стене, только их дыхание, только тепло их рук.

— Знаешь, — она посмотрела в окно, где медленно опускался вечер, — я тоже иногда злюсь на себя. За то, что не могу дать тебе больше. За то, что мы вынуждены прятаться, что ты не можешь просто прийти ко мне домой, не боясь, что кто‑то увидит. За то, что я не могу оставить клуб, хотя знаю, как тебя это мучает.

Пётр Сергеевич давно смирился с тем, что Анна не ответит на его чувства. Но смириться — не значит забыть. Каждый день он ловил себя на том, что ищет её взглядом в университетских коридорах, следит за её походкой, за тем, как она разговаривает с коллегами, как садится за столик в столовой с чашкой чая и учебными материалами.

Он больше не пытался приблизиться, поскольку понимал, что это будет неуместно. После того как он однажды случайно стал свидетелем короткого, почти незаметного обмена взглядами между Анной и Кириллом, внутри него будто что‑то надломилось. Он видел, как их пальцы на миг соприкоснулись, когда она передавала ему папку с документами, как она чуть улыбнулась, а он ответил едва уловимым кивком. Всё это было мимолётно, но для Петра красноречивее любых слов.

Он злился на себя за эту ревность, за то, что не может отпустить. Злился на Кирилла за его молодость, за ту лёгкость, с которой он, казалось, получал то, чего Пётр мог добиваться годами. Но больше всего он злился на обстоятельства на разницу в возрасте, на условности, на то, что мир устроен так несправедливо.

— Почему всё так? — шептал он себе под нос, сидя в своём кабинете после занятий. — Почему я не могу просто подойти и сказать ей правду?

Ответа не было. Только тиканье часов на стене, монотонное, безжалостное, отсчитывающее минуты его нерешительности.

И тогда он заглядывал в шкафчик своего стола, извлекал оттуда маленькую бутылочку виски и делал пару коротких глотков, так, для успокоения.

Однажды после работы он не смог удержаться. Сел в машину, припарковался неподалёку от её дома и стал ждать. В голове крутились десятки фраз, то нежных, то резких, то полных боли, то почти равнодушных. Он репетировал их, проговаривал про себя, но каждый раз останавливался на полуслове.

— Я люблю вас, оставьте его? — звучало жалко.

— Вы достойны большего? — высокомерно.

— Я не могу без вас? — эгоистично.

Он сидел, глядя на подъезд, и ждал. Время тянулось медленно, часы на приборной панели отсчитывали минуты, а он всё не решался выйти. В зеркале заднего вида он видел своё отражение. На него смотрели усталые глаза, седина на висках, морщины, которых, кажется, стало больше за последний год.

— Может, это и есть мой предел? — подумал он. — Может, я просто должен принять, что она выбрала другого?

Но тут дверь подъезда открылась, и он замер. Анна вышла в тёмном пальто, с сумкой через плечо. Она огляделась, поправила шарф и направилась в сторону метро. Пётр тихо завёл машину и поехал следом.

Он не знал, куда она идёт. Не понимал, зачем это делает. Но что‑то внутри подталкивало его, будто если он не увидит, куда она направляется, то никогда не сможет закрыть эту главу.

Она зашла в здание, которое он сначала не узнал. Потом понял. Ночной клуб.

Пётр остановился у обочины, смотрел на неоновую вывеску «Эклипс», на очередь у входа, на мужчин в дорогих костюмах, на девушек в коротких платьях. Всё это казалось нереальным.

— Анна? Здесь? — прошептал он, сжимая руль. — Этого не может быть.

Он всё же решился. Подошёл к охраннику, который тут же окинул его оценивающим взглядом.

— Вход платный, — коротко бросил он.

— Сколько? — Пётр достал кошелёк, не глядя протянул купюры.

— С вас пять тысяч, — охранник взял деньги, кивнул на дверь. — Проходите.

— Пять тысяч? — Пётр невольно вздрогнул. — За вход?

— А вы думали, тут благотворительность? — охранник усмехнулся. — Или вы впервые в таком месте?

— Впервые, — признался Пётр, чувствуя, как краснеют уши.

— Тогда советую расслабиться. Здесь все такие сначала — напряжённые, серьёзные. А потом… — он подмигнул. — Потом понимают, зачем пришли.

Пётр промолчал, прошёл внутрь.

Тёмный зал, дым, громкая музыка, мерцающие огни. Он стоял у входа, чувствуя себя чужим, неуместным. К нему тут же подошла девушка в откровенном наряде, улыбнулась:

— Привет! Хочешь компанию? Могу составить тебе вечер. Всё включено.

— Нет, спасибо, — он отступил. — Я просто… смотрю.

— Просто смотрите? — она приподняла бровь. — Ну, смотрите. Только не слишком пристально, а то мои коллеги могут обидеться.

Она рассмеялась, отошла к другому посетителю.

Пётр нашёл место у бара, заказал сто грамм коньяка. Сидел, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, зачем он здесь. Вокруг слишком шумно, не привычно для него. Всюду смех, звон бокалов, чьи‑то разговоры, обрывки фраз:

— … да я говорю, она вчера так зажигала!

— … а он мне: «Ты что, серьёзно тут работаешь?» Ну я ему и показала…

— … не, я сюда только ради атмосферы. Ну и ради неё, конечно.

Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого хаоса. «Немыслимо. Что я тут делаю? Зачем пришёл?»

И вдруг музыка сменилась, свет упал на сцену, и он увидел её. Анна! Без верхней одежды. В облегающем наряде, подчёркивающем её фигуру. Она двигалась под музыку, плавно, грациозно, но в её глазах не было ни кокетства, ни вызова, а только сосредоточенность, почти отрешённость.

Пётр замер. В груди что‑то сжалось, будто его ударили. Он хотел отвернуться, но не мог. Смотрел, как мужчины вокруг аплодируют, как кто‑то бросает купюры на сцену, как она продолжает танцевать, не глядя ни на кого конкретно.