— Ганс, — тихо сказал Шторм, сажая Лизу в машину. — Найди мне «Скорпиона». Скажи, что мне нужны все его запасы.

— Но у нас нет денег, Шторм...

Шторм посмотрел на свои руки, которые только что подписали отказ от миллиардов.

— У меня есть то, что дороже денег. У меня есть ярость. И поверь, Ганза скоро узнает, что такое настоящий шторм.

Машина рванула с места, исчезая в ночи. Империя пала, но война только начиналась. Лиза крепко сжимала руку Шторма, и в этой тишине, на обломках великой власти, рождалось нечто такое, чего не купишь ни за какие активы мира.

Дождь барабанил по крыше заброшенного склада, где Шторм устроил временный штаб. В полутёмном помещении, освещённом лишь тусклой лампой под металлическим абажуром, витал запах сырости и оружейного масла. Шторм сидел за грубым столом, изучая карту города, испещрённую пометками: точки столкновений, маршруты снабжения, слабые места обороны Ганзы. Его пальцы, привыкшие к тяжёлым перстням и дорогим ручкам, теперь сжимали карандаш с такой силой, что дерево трещало.

Ганс вошёл без стука — он знал, что сейчас не до церемоний. Его куртка была мокрой от дождя, на рукаве темнело пятно, похожее на кровь. Он остановился в трёх шагах от стола, не решаясь нарушить молчание первым.

— Говори, — бросил Шторм, не поднимая глаз.

— Нужно пересмотреть приоритеты, — Ганс шагнул ближе, стараясь говорить ровно. — Лиза в безопасности. Ты обеспечил ей крышу, охрану, еду. Сейчас важнее собрать силы. У нас осталось меньше трети бойцов, склады почти пусты, а Ганза уже перетягивает на свою сторону портовых. Если мы не найдём союзников…

Шторм резко поднял голову. Его глаза, обычно холодные как лёд, горели неистовым огнём.

— Ты предлагаешь оставить её?

— Я предлагаю мыслить стратегически, — Ганс сжал кулаки. — Мы не можем вести войну, держа одну руку за спиной. Лиза и ребенок — это уязвимость. Пока она рядом, ты не свободен в решениях.

— Она — не уязвимость, — голос Шторма упал до шёпота, от которого у Ганса по спине пробежал холодок. — Она — причина, по которой я ещё дышу, она носит моего ребенка!

В помещении повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по ржавым листам крыши.

— Ты не понимаешь, — продолжил Шторм, проводя ладонью по карте, словно стирая невидимые границы. — Всё, что было до неё… империя, власть, страх — это была пустота. Я строил крепость, не зная, что внутри неё — сквозняк. А теперь у меня есть то, что нельзя отнять. Даже если я потеряю всё, они останутся.

— Но если ты потеряешь всё, ты не сможешь еих защитить! — Ганс ударил кулаком по столу. — Шторм, очнись! Это не любовь — это одержимость. Ты превращаешься в того, кого сам презирал: человека, который ставит чувства выше дела.

Шторм медленно встал. Его фигура, обычно прямая и властная, сейчас казалась ещё более внушительной — не от положения, а от внутренней силы, которую он больше не скрывал.

— Да, я изменился. И это — не слабость. Это — сила. Ты говоришь о деле, Ганс? Моё дело теперь — она. Моё царство — её улыбка. Моя война — её безопасность. Если для этого нужно разрушить то, что я строил годами… значит, так тому и быть.

Он подошёл к окну, за которым город тонул в сером мареве дождя.

— Когда-то я думал, что власть — это контроль. Теперь понимаю: власть — это выбор. И я выбираю её.

Ганс молчал. Он смотрел на человека, которого знал десятилетиями, и не узнавал. Перед ним стоял не холодный магнат, не расчётливый стратег — стоял мужчина, в котором больше не было ни тени сомнения.

— Если ты так решил… — наконец произнёс Ганс, опуская взгляд. — Я останусь. Но знай: без стратегии мы сгорим.

— Мы не сгорим, — Шторм обернулся, и в его глазах вспыхнул странный свет — смесь отчаяния и непоколебимой веры. — Потому что теперь у меня есть то, за что стоит сражаться. Не из мести. Не из жажды власти. А потому что без них я — никто.

За окном молния разорвала небо, осветив лицо Шторма — лицо человека, который сделал выбор. И этот выбор был окончательным.

Город превратился в поле боя. Улицы, ещё вчера оживлённые, теперь пустовали — лишь изредка мелькали тени вооружённых людей, да раздавались глухие хлопки выстрелов. Дым от подожжённых складов стелился над крышами, смешиваясь с вечерним туманом. Шторм смотрел на этот хаос из окна заброшенной диспетчерской на окраине порта. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено не гневом — холодной, расчётливой решимостью.

— Мы теряем позиции, — пробормотал Ганс, стоя за его спиной. — Ганза перерезал поставки. Наши люди отступают.

— Именно этого он и ждёт, — Шторм оторвался от окна. — Чтобы мы дрогнули. Чтобы начали метаться, искать лёгкие пути. Но мы пойдём иначе.

Он развернул карту, испещрённую пометками. Это была не стратегия наступления — схема точечных ударов.

— Здесь, — палец Шторма ткнул в точку на севере, — склад с горючим. Его охраняют трое. Завтра в три ночи — взрыв. Здесь, — он переместился к отметке в центре города, — офис транспортной компании. Они переправляют грузы Ганзы. Двое наших войдут под видом ревизоров. Здесь…

Ганс слушал, хмурясь. Это не была война армий — война теней. Шторм не стремился взять город штурмом. Он методично рушил инфраструктуру врага: поджигал склады, выводил из строя коммуникации, сеял панику. Каждый удар был продуман, каждый шаг — рассчитан на эффект неожиданности.

Три ночи спустя…

На складе горючего вспыхнул огонь — яркий, как сигнальный маяк. В ту же минуту в другом конце города раздался взрыв: офис транспортной компании превратился в груду обломков. Шторм наблюдал за этим издалека, сидя в машине с затемнёнными стёклами. Рядом с ним лежал телефон с десятком закрытых чатов — его сеть работала безупречно.

— Он начнёт искать слабые места, — сказал Ганс. — Будет стягивать силы к ключевым точкам.

— Пусть ищет, — Шторм улыбнулся — впервые за много дней. — Мы будем там, где он не ждёт.

Через неделю Шторм собрал оставшихся бойцов. Их было мало — всего двенадцать человек, но каждый знал: это не бой за территорию. Это — финал.

Убежище Ганзы — бывший отель на возвышенности, окружённый бетонным забором и сторожевыми вышками. Шторм выбрал момент, когда враг был уверен в своей победе: в здании шёл банкет, из окон лилась музыка.

Атака началась с трёх сторон одновременно. Взрывы заглушили первые крики. Бойцы Шторма прорвались через баррикады, используя дымовые шашки и гранаты со светошумовыми зарядами. Сам Шторм шёл впереди — в чёрном бронежилете, с автоматом наперевес. Его глаза горели тем самым ледяным безумием, о котором ходили легенды.

В холле отеля он столкнулся с одним из приближённых Ганзы — высоким мужчиной в дорогом костюме, державшим пистолет двумя руками. Тот замер, увидев лицо Шторма.

— Ты… — прошептал он, опуская оружие. — Ты не человек.

Шторм шагнул ближе. Его голос, тихий, но пронизывающий, прозвучал как приговор:

— Я — тот, кто забирает всё, что ты считал своим.

Приближённый Ганзы бросил пистолет. Его плечи опустились — он сдался без единого выстрела.

К утру отель был взят. Ганза исчез — вероятно, сбежал через подземный ход. Но это уже не имело значения. Шторм стоял на балконе, глядя на город, который медленно просыпался под лучами рассвета. Дым от пожаров смешивался с розовыми облаками.

— Что теперь? — спросил Ганс, подходя.

— Теперь — тишина, — ответил Шторм. — Но не мир.

Он достал телефон и набрал один-единственный номер.

— Лиза, — его голос дрогнул. — Всё почти закончено. Жди меня.

Война ещё не закончилась — но её исход был предрешён.

Полуразрушенный дом на окраине города казался островком тишины в океане хаоса. Этот дом принадлежал двоюродной престарелой тётке Ганса, Марии. Стены, покрытые трещинами и пятнами сырости, скрипучие половицы, окна, заколоченные досками — здесь не было ни роскоши особняка, ни даже намёка на привычный комфорт. Но именно это место Шторм выбрал для Лизы: укромное, незаметное, вдали от главных артерий войны.