Лиза уткнулась лбом в его грудь, слушая ровный, мощный ритм его сердца. Она была свободна. И она была абсолютно, окончательно поймана. Теперь её история только начиналась — история девочки, которая осталась со своим чудовищем не потому, что должна была, а потому, что больше не знала, как жить без него.

Переезд в его спальню не был торжественным событием. Не было коробок с вещами или долгих сборов. Шторм просто однажды вечером, когда Лиза собиралась уйти к себе после ужина, перехватил её за запястье и коротко бросил: «Твои вещи уже там. С этого дня ты спишь со мной».

И Лиза не спорила. Спорить со Штормом было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

Теперь её утро начиналось не с одиночества в гостевой комнате, а с ощущения его тяжелой руки на своей талии. Его спальня была воплощением его самого: огромная, холодная, выполненная в антрацитовых и темно-серых тонах, с панорамными окнами, за которыми расстилался город, похожий на рассыпанный бисер. Здесь всё было подчинено его воле, даже воздух казался более плотным, пропитанным его властью.

Они жили как «полноценная пара» — так это назвал бы сторонний наблюдатель. Они завтракали вместе, он брал её на светские рауты, где она, словно дорогая тень, следовала за ним, чувствуя на себе завистливые и липкие взгляды его партнеров. Он покупал ей платья, которые стоили больше, чем квартира её матери, и надевал на её шею бриллианты, которые ощущались как изысканные кандалы.

Но внутри этой «нормальности» Лиза медленно умирала. Или, напротив, перерождалась в кого-то другого.

Вечером того дня, когда мать выписали, Лиза стояла у окна спальни. На ней было тонкое шелковое платье-комбинация жемчужного цвета — подарок Шторма. Ткань ласкала кожу, но Лиза чувствовала себя обнаженной.

Дверь тихо открылась. Она не обернулась — знала его походку, его ритм. Шторм подошел сзади, его присутствие заполнило пространство, вытесняя кислород.

— О чем думаешь? — его голос, низкий и вибрирующий, коснулся её затылка.

— О том, как странно всё обернулось, — честно ответила она, глядя на своё отражение в стекле. — Я больше не пленница, ты сам сказал. Но почему я чувствую, что у меня стало еще меньше воли, чем раньше?

Шторм положил руки ей на плечи, медленно ведя ладонями вниз, по шелку, к локтям. Его прикосновения были собственническими, не терпящими возражений.

— Потому что раньше тебя держал долг, Лиза. Это было внешнее. А теперь тебя держит твоё собственное тело. И твой страх потерять то, что я тебе даю.

Его губы накрыли её рот прежде, чем она успела выдохнуть протест или согласие. Поцелуй был глубоким, властным, со вкусом дорогого виски и опасности. Лиза почувствовала, как по телу прошла электрическая судорога, выбивая из легких остатки воздуха. Шторм не умел быть мягким; даже в ласке он оставался захватчиком, требующим полной, безоговорочной капитуляции.

Его руки скользнули вниз по спине, сминая тонкий шелк комбинации. Одним резким движением он потянул бретельки, и платье послушно соскользнуло к её ногам, оставив её совершенно беззащитной под его тяжелым, выжигающим взглядом. Лиза инстинктивно попыталась прикрыться руками, но Шторм перехватил её запястья, фиксируя их над её головой одной рукой.

Он прижал её спиной к панорамному стеклу. Холод окна за спиной и обжигающий жар его тела спереди создавали безумный контраст, от которого кружилась голова. Шторм не разжал захвата — её запястья по-прежнему были прижаты к стеклу над головой. Его свободная ладонь медленно, с мучительной неторопливостью, скользнула по её шее вниз, очерчивая ключицы и спускаясь к напряженной груди.

Его взгляд скользнул по её телу, задерживаясь на изгибах. Тишина в комнате стала почти осязаемой, наполненной невысказанным напряжением. Лиза почувствовала, как волна эмоций нарастает внутри, смешивая страх и необъяснимое притяжение к этому опасному мужчине. Каждый его жест, каждый взгляд пронизывал её насквозь, руки Шторма скользили по её телу, оставляя огненные следы, будто он хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб.

Она цеплялась за него, как за спасательный круг, но в её прикосновениях не было мольбы — только вызов. Ногти впивались в его спину, зубы оставляли метки на плече. Они будто боролись, пытаясь разорвать цепи, которые держали их обоих.

Он двигался резко, без намёка на ласку, и в каждом его жесте читалось одно: «Забудь. Забудь всё, что было до меня». Лиза отвечала ему тем же — впивалась пальцами в его спину, цеплялась, как за последний якорь в бушующем море.

Её дыхание срывалось на хриплые вскрики, но она не пыталась их сдержать. В этой боли, в этой ярости она наконец-то чувствовала себя живой. Здесь и сейчас не существовало прошлого, не было страхов и сомнений — только они двое, слившиеся в каком-то первобытном танце.

Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до биения пульса, до хриплых вздохов, сливающихся в один безумный гимн жизни.

На следующее утро Лиза проснулась с ощущением опустошенности. Спальня была залита утренним светом, но холод стен и мебели казался проникающим до самых костей. Рядом Шторма уже не было. Его сторона кровати была аккуратно заправлена, словно он и не лежал здесь вовсе.

Они встретились за завтраком. Шторм, как всегда, был безупречен: отглаженный костюм, холодный взгляд, газета в руках. Он говорил о предстоящих деловых встречах, о бизнесе, о чем угодно, но не о том, что произошло между ними прошлой ночью. И Лиза тоже молчала. Слова казались лишними, неуместными после всего, что было сказано и сделано без слов.

Теперь она была частью его жизни, частью его мира, который казался одновременно роскошным и безжалостным. Она сопровождала его на приемах, улыбалась нужным людям, играла свою роль «жены». Но каждый раз, когда его рука касалась её спины, когда его взгляд задерживался на ней чуть дольше, Лиза чувствовала, как внутри неё поднимается та самая темная волна, о которой он говорил. Это было не просто влечение, это была болезненная зависимость, страх потерять его прикосновение, его внимание, даже его власть над ней.

Она знала, что у неё есть возможность уйти. Мать в ремиссии, Майя в безопасности, Ганс готов помочь. Двери не заперты. Но Лиза никуда не шла. Потому что в глубине души она понимала: этот мир, пусть и жестокий, стал её новым домом. А он, Шторм, стал её судьбой. И где-то в середине этого шторма, она находила странное, зловещее спокойствие.

Утро в особняке Шторма началось с тяжелой, гнетущей тишины, которую нарушал лишь мерный стук дождя по панорамным окнам кабинета. Шторм стоял у окна, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд, направленный на просыпающийся город, не выражал ничего, кроме ледяной решимости.

— Ганс, — не оборачиваясь, бросил он, когда в дверях показалась массивная фигура телохранителя. — У меня сегодня важная встреча. Я буду занят до вечера.

Шторм повернулся и посмотрел на Ганса.

— Отвези Лизу в клинику. Сегодня плановый осмотр. Убедись, что врачи проверят всё: от показателей крови до психологического состояния. Отвечаешь за неё головой. Доставь из рук в руки, дождись окончания всех процедур и привези обратно. Никаких остановок, никаких лишних контактов. Понял?

— Понял — коротко кивнул Ганс. Он знал, что такие поручения — знак высшего доверия, но внутри него всё равно зрело глухое недовольство ролью «няньки».

Очередной визит в клинику тянулся мучительно долго. Лиза чувствовала, как во рту пересохло от волнения и липкого страха, который не отпускал её после тяжелого разговора со Штормом. Каждое слово хозяина дома всё ещё звенело в ушах, напоминая о её бесправном положении. Ганс вел машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, но его напряженная спина и то, как побелели костяшки пальцев на руле, выдавали крайнюю степень раздражения. Он ненавидел подобные поручения — возиться с девчонкой, когда в городе назревал серьезный передел сфер влияния, казалось ему пустой тратой времени.