— Ты решила, что достаточно выросла, чтобы воровать у меня, Лиза? — его голос тогда вибрировал прямо у моего уха.

Он наказывал меня не просто как босс провинившуюся шестерку. Он делал это властно, подавляюще, заставляя меня каждой клеткой кожи чувствовать свою беспомощность. Он выжигал во мне искры непослушания, подчиняя себе не только мое тело, но и мои мысли. И самое ужасное, самое постыдное, в чем я боялась признаться даже самой себе — это то, что в ту ночь, среди страха и унижения, я почувствовала это чертово притяжение.

Это была какая-то больная, извращенная химия. Его сила, его запах — смесь дорогого табака, виски и опасности — дурманили меня. Когда он смотрел на меня так, словно владел каждой моей мыслью, я на мгновение забывала, кто он такой. Я видела в нем не тирана, а скалу. Единственную опору в мире, который рушился на части.

«Стокгольмский синдром», — горько усмехнулась я, кусая губы до крови.

Но сегодня маски были сброшены. Рита принесла не просто бумаги — она принесла зеркало, в котором я увидела свое истинное положение. Я не партнер. Я не ученица. Я — проект. Его личный эксперимент по созданию идеальной преданности.

Как я могу продолжать чувствовать этот трепет, когда знаю, что он виноват в каждом приступе моей матери? Как я могу хотеть его близости, зная, что каждое его «доброе» дело было лишь очередным витком проволоки на моем заборе?

Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал. Ненавидела за то, что он запер меня. Но больше всего я ненавидела себя за то, что даже сейчас, когда я знала правду, часть меня всё равно ждала, когда он войдет в эту дверь. Ждала его тяжелых шагов по коридору, его властного голоса, его присутствия, которое заполняло всю пустоту внутри меня.

Это была клетка. Красивая, дорогая, с золотыми прутьями и видом на огни большого города. Шторм не просто запер меня в особняке. Он запер меня в самой себе, заставив любить своего мучителя.

— Бумажки, — прошептала я, вспоминая его издевательский тон. — Для него это просто бумажки.

А для меня это была моя уничтоженная реальность. Он сказал, что правда — это то, во что я выбираю верить. Он хочет, чтобы я верила в него. Чтобы я закрыла глаза на факты и выбрала его защиту.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Если я останусь здесь, под его охраной, в его постели, под его взглядом — я окончательно исчезну. Лиза, которую я знала, умрет, и останется только тень, послушная воле Шторма.

Но есть ли у меня выбор? Мама… её жизнь всё еще в его руках. И эта связь между нами — это притяжение, которое я не могла контролировать — оно было крепче любых цепей.

Я легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Внизу хлопнула дверь машины — Ганс вернулся. Особняк погрузился в ночную тишину, прерываемую лишь тихим гулом вентиляции.

Я знала, что он наблюдает за мной через камеры. Знала, что он видит каждый мой вдох. И, несмотря на всю свою ярость, я чувствовала, как внутри предательски разливается тепло от осознания того, что я не одна. Что он там, за стеной, думает обо мне.

Это была моя личная преисподняя. И самое страшное было то, что я начала называть её домом.

Шторм:

Я смотрел на мониторы видеонаблюдения, не отрываясь уже второй час. Лиза сидела в спальне у окна. Она не плакала — я бы предпочел, чтобы она рыдала, билась в истерике или крушила мебель. Это было бы понятно. Это можно было бы сломать. Но она просто сидела, глядя в пустоту, и эта её тихая, застывшая ярость пугала меня больше, чем чей-либо заряженный ствол.

Я поймал себя на том, что кручу в руках зажигалку, раз за разом высекая искру. Огонь отражался в темном стекле.

«Привязался», — шепнул внутренний голос, который я годами пытался заглушить бетоном и кровью.

Когда я только начинал эту игру с болезнью её матери, всё казалось математически выверенным. Мне нужен был человек с чистой биографией и железным стержнем. Лиза подходила идеально. Я создал условия, подстроил капкан, а потом протянул руку помощи, как милосердный бог. Я ждал от неё преданности пса, ждал, что она станет идеальным продолжением моей воли.

Но я не учел одного: того, как она будет смотреть на меня после каждой удачной сделки. В её глазах была не просто благодарность. Там было что-то такое, что заставляло моё давно огрубевшее сердце сбиваться с ритма.

Я помню, как в порту, когда ветер трепал её волосы, а она хладнокровно ставила на место тех портовых выродков, я поймал себя на безумной мысли. Я хотел подойти и закрыть её собой от этого холодного ветра. Не потому, что она мой актив. А потому, что она — Лиза.

— Ссука, — выдохнул я, отшвыривая зажигалку в сторону.

Моя привязанность была моей слабостью, и я это ненавидел. Каждая минута, которую я проводил, думая о ней, ночь с ней, делала меня уязвимым. Я должен был раздавить её сомнения сегодня. Я должен был быть жестким, должен был запугать её до смерти, чтобы она даже дышать боялась без моего приказа. И я сделал это. Я видел, как она сжалась под моим напором, как побледнела, когда поняла что бессильна.

Но почему тогда мне сейчас так хреново?

Я подошел к бару и плеснул себе виски. Чистый, без льда. Обжигающая жидкость привычно опалила горло, но внутреннего холода не разогнала. Я запер её. Я выставил охрану у её двери. Я лишил её воздуха. Я сделал всё, чтобы она принадлежала мне без остатка.

Но чем сильнее я затягивал поводок, тем отчетливее понимал: я хочу не покорную куклу. Я хочу ту девочку, которая могла смеяться, пока не узнала, какой я на самом деле ублюдок.

Рита… эта сука вскрыла нарыв, который я надеялся скрыть навсегда. Теперь Лиза знает. Или догадывается. И этот яд правды будет выжигать её изнутри, пока не превратит нашу странную связь в пепел.

Я снова взглянул на экран. Лиза шевельнулась. Она обхватила себя руками за плечи, словно ей было холодно. Моя рука непроизвольно потянулась к пульту, чтобы прибавить температуру в её комнате, но я вовремя остановился.

«Не смей, — приказал я себе. — Будь Штормом, а не влюбленным идиотом».

В этом бизнесе привязанность равна смертному приговору. Если мои враги узнают, что она для меня значит больше, чем просто талантливый шестерка, её жизнь превратится в ад. Несмотря на то, что она моя жена по бумажкам, все прекрасно понимали, что Лиза всего лишь пешка. Они будут бить по ней, чтобы достать меня. И единственный способ защитить её — это держать в золотой клетке, под гнетом моей собственной жестокости.

Я ненавидел себя за то, что мне пришлось ей наговорить. Эти слова про «пленницу» и «поводок» горчили на языке хуже любого яда. Но я знал: если я дам ей сейчас слабину, если позволю уйти — я потеряю её навсегда. Она уйдет к своей правде, к своей боли, и рано или поздно погибнет без моей защиты.

Я лучше буду видеть её ненавидящий взгляд каждый день здесь, в особняке, чем один раз увижу её в морге.

— Ганс, — нажал я кнопку селектора.

— Да, босс?

— Еду ей отнеси. И проследи, чтобы она всё съела. И… Ганс?

— Слушаю.

— Если она спросит про мать… скажи, что состояние стабильное. Пусть знает, что всё под контролем. Моим контролем.

Я отключил связь и залпом допил виски.

Правда — это то, во что ты выбираешь верить. Я заставлю её верить, что я — её единственное спасение. Даже если для этого мне придется стать её главным кошмаром. Я выжгу в ней эту жажду справедливости и заменю её собой. Потому что без неё этот огромный, сверкающий огнями город для меня — просто груда холодного камня.

Я привязался. И это было самое опасное, что я совершил за всю свою жизнь. Но назад дороги нет. Теперь она — часть моей империи. Моя гордость. Моя слабость. Моя Лиза.

И я никому её не отдам. Даже ей самой.

Тишина в особняке Шторма имела свой особенный вкус — металлический, холодный, с привкусом дорогого парфюма и старой пыли, которую не успевали вытирать слуги в тех комнатах, где никто не жил. Я сидела в спальне у окна и смотрела, как за панорамным стеклом медленно догорает закат. Солнце тонуло в кронах вековых сосен, окружавших поместье, окрашивая всё вокруг в цвет запекшейся крови.