Дверной колокольчик провожает меня грустным переливом, когда выхожу.

Мелкий снег превратился в обильный снегопад. Под светом фонаря он сыпет как косой дождь.

Поднимаю лицо, и к нему тотчас прилипают снежинки. Я щурюсь, а потом слизываю их с губ.

Тепло салона автобуса разнеживает. Я прислоняюсь виском к холодному окну и прикрываю глаза. Совершенно удивительный день. Странный, необычный, волнующий, грустный… Перебираю в голове все события сегодняшнего дня, задерживаюсь на светловолосом мальчике, а потом на его отце…

Неожиданная встреча спустя семь лет, за которые я особо и не думала о Мише. В первый год после его исчезновения вспоминала, а потом… продолжила жить.  Лишь какой-то фантомный образ отложился на подкорке как визуализация идеального для меня мужчины. Но, судя по сегодняшнему дню, реальный Михаил очень далек от идеала. И хорошо, что он меня не помнит. Потому что я, видимо, помню совсем не его, а фантазию в своей голове.

Пыхтя, автобус останавливается по требованию на моей остановке.

Подняв воротник шубы, я бреду вдоль празднично украшенных витрин магазинов, ловя на себе насмешливые взгляды прохожих, и неизменно останавливаюсь у самой красивой. Прилипаю к стеклу носом. За ним – новогодние снежные шары разных размеров. От милого маленького до грандиозного большого. В одном —волшебный замок, в другом – веселый снеговик, а в третьем – новогодняя елка, и, если шар потрясти, на нее посыплется искрящийся снег!

Я люблю всю эту предновогоднюю суету. Люблю снег, люблю зиму, люблю запах мандаринов и горячего кофе на морозе!

Я знаю, что подарю маме на Новый год. Во-он тот снежный шар! Внутри которого сказочная лубяная избушка, прямо как наш уютный дом, по которому мы обе скучаем, пока наша «не сказочная избушка» повернута к нам задом.

Вздохнув, сворачиваю с проспекта и попадаю в заснеженный переулок. Минуя его – во двор. Этот путь я отточила до механики.

В пустом дворе бросаю тоскливый взгляд на качели. Ржавые, скрипящие, сиротливо покачивающиеся на стылом ветру…

Сегодня я прохожу мимо них.

Захожу в подъезд и поднимаюсь на второй этаж среднестатистической старой пятиэтажки.

Открываю дверь своим ключом.

– Иночка, это ты? – слышу голос Ларисы Ивановны из кухни, когда захожу в квартиру.

– Да, это я! – кричу в ответ крестной из прихожей, кладя шапку на полку и разматывая шарф. – Ой! Извините, забыла спросить: надо ли что-то в магазине?! – спохватываюсь, и моя рука с шарфом замирает в воздухе.

– Ничего не надо. Мы уже сходили, – тётя Лариса, в переднике и с полотенцем в руке, показывается из кухни и впивается в меня взглядом полным надежды. Я даже теряюсь. – Всё срослось?! – спрашивает вкрадчиво, косясь за плечо.

– Ну-у-у… – неопределенно тяну, вешая на крючок шубу.

Ощущения такие странные после собеседования и в целом от встречи. Противоречивые. В голове пульсирует мысль вообще отказаться от этой работы, и плевать на деньги.

– Так! – мгновенно гневается крестная. – Это что еще за «ну»?! Он посмел тебя не взять?! – возмущается шепотом.

– Взял, – уныло отзываюсь, садясь на пуфик и расшнуровывая ботинки.

Тетя Лариса шумно выдыхает, соединив на лбу посеребренные брови.

– И за сколько взял? – возбужденно уточняет она. Этот вопрос до того двузначно звучит, что невольно растягиваю губы в улыбке. А через секунду она сползает, когда слышу мамин голос:

– Между прочим, я вас слышу! Неприлично шептаться за моей спиной. Вам не стыдно? – обиженно вопрошает она, после чего из кухни доносится всхлип.

Поджимаю губы, глядя на Ларису Ивановну снизу-вверх.

– Опять плачет? – шепчу.

Крестная, вздохнув, разводит руками.

Опять…

Еще этого для полного счастья не хватало. Если сегодня мироздание решило проверить меня на прочность, так для него и себя у меня неутешительные прогнозы – я в шаге от того, чтобы повеситься на любимых желтых колготках.

Сердце снова болезненно сжимает.

– Ну-ка, выше нос! – командует крестная, видимо, прочитав мои мысли. – Рая, а мы не стыдливые! – кричит маме, успев подмигнуть мне на манер «сейчас всё порешаю». – Стыдно, когда в паспорте тебе шестнадцать, а в зеркале – семьдесят, – тётя Лара скрывается за углом, и уже из кухни я дослушиваю продолжение её умозаключений, для которых давно пора завести отдельный словарь афоризмов Панюшкиной Ларисы Ивановны. – А нам нечего переживать, правда, Рай? Нам всегда по восемнадцать: и в паспорте, и в душе, и в зеркале!

– Ну с зеркалом, Ларочка, ты, конечно, перегнула, – слышу, как игриво вздыхает мама, – уж не восемнадцать… Двадцать пять! А в остальном соглашусь.

Когда слышу веселые нотки в мамином голосе, удается расслабиться. Не настолько, чтобы ощутить легкость, но хотя бы перестать чувствовать будто в позвоночник воткнули спицу. Если бы не крестная, я не знаю, что было бы с мамой и со мной. И я глубоко благодарна теть Ларисе, что командование нашим тонущим кораблем она взяла на себя.

Моя мама – заслуженный учитель истории в прошлом. В настоящем она —пенсионерка, ипохондрик, любительница картин по номерам и, как оказалось, доверчивая словно пятилетний ребенок, которого облапошить проще простого.

Я стараюсь отпустить ситуацию, не злиться на доверчивость мамы и поверить в лучшее, но вопрос «как же так?» периодически разъедает во мне черную дыру.

Я понимаю, что мошенники не зря едят свой хлеб, но все равно даже представить себе не могу, что они смогли бы провернуть то, что удалось с мамой, с той же тетей Ларисой.

Вообще, мама и крестная как день и ночь, и тем удивительнее, что они дружат практически с самого рождения. Если мама всегда была мечтательной, болезненно интеллигентной и обожала античную литературу, то Лариса Ивановна принадлежала к породе женщин, останавливающих коней и входящих в горящую избу. Разве что крестная потом в этой избе и сама бы ремонт сделала, и субсидию бы выбила максимальную на этот ремонт от государства. Ее неизменному оптимизму, не мешающему при этом мыслить рационально, можно только завидовать. И сейчас мы с мамой, кажется, только на этом оптимизме и держимся – столько разом навалилось проблем.

Закончив раздеваться, иду в ванную, мою руки. В гостиной, отведенной нам с мамой для временного проживания, переодеваюсь в домашнее, после чего плетусь на кухню к своим «девочкам».

Меня окутывает теплом разогретой духовки и сочными ароматами запеченной курицы. Тетя Лариса бойко нарезает салат, одновременно умудряясь домывать освободившуюся после готовки посуду. Мама сидит за небольшим столиком у стены с меланхоличным видом. Перед ней маленькая бутылка армянского коньяка, крохотная фарфоровая чашка кофе и раскрытый старинный альбом с фотографиями. Разглядывать кадры из своей юности по вечерам – их с тетей Ларисой любимое занятие.

– Мам, коньяк на ночь? У тебя же давление! – цокнув, напоминаю.

Мама вскидывает аккуратный, тонкий, аристократичный подбородок и, повернув ко мне голову так словно сделала великое одолжение, произносит:

– Врачи уверяют, что пятьдесят граммов коньяка за ужином – не только полезно, но и мало.

Теть Лариса взрывается хохотом. Мама, утонченно взяв рюмку двумя пальцами, допивает остатки коньяка, после чего пригубляет из чашки с кофе.

Я морщусь.

– Мам, коньяк проблем не решит, – все же настаиваю на своем.

– Молоко, знаешь ли, тоже! – вставляет тёть Лара. – Коньяк хотя бы старается…

Теперь хохочет мама, а через секунду мои «девочки», отбив друг другу «пять», утирают слезы от смеха.

Я закатываю глаза. Они невозможные – эти «девочки».

– Садись, – командует крестная, поставив передо мной тарелку, – и рассказывай, как сходила.

– А куда ты ходила? – интересуется мама. Мы с тетей Ларисой о моем собеседовании пока не докладывали, решив не внушать ей лишних надежд понапрасну. У мамы и без того «нервы». – На свидание?