Воспользовавшись его заминкой, решаю закончить эту мучительную для меня встречу, ведь соглашаться на эту работу я все равно не планирую.

– Вы хотите, чтобы я три часа по будням просто делала с вашим ребенком домашнюю работу… так? – уточняю.

– Да, – кивает Михаил. – И чаты!

– И чаты… – рассеянно глажу столешницу, –  Михаил… Сколько бы вы ни решили мне платить, вряд ли это так уж много за три часа. А значит, мне лучше не увольняться, чего я и так, признаться, очень не хотела. Я не набиваю себе цену, не подумайте. Но в детском центре все занятия как раз вечером, мне пришлось бы полностью перекроить график, кому-то из моих детей было бы неудобно, и я… – закусываю изнутри щеку. – В общем, извините за беспокойство, но я, пожалуй, откажусь, – с трудом заставив себя растянуть онемевшие губы в вежливой улыбке, я поправляю ремешок сумки на плече, готовясь встать и уйти.

Михаил смотрит на меня исподлобья, раздраженно и хмуро. Будто я ему нож к горлу приставляю, а не стараюсь поскорее свернуть нашу неожиданную встречу.

– Девяносто тысяч в месяц заставят вас передумать? И из центра увольняться совершенно не обязательно, только с графиком разберитесь. Мне безразлично, чем вы занимаетесь до шести, – бросает мне в лицо предложение словно карты на стол.

Девяносто тысяч…

Я чуть не выпрыгиваю из шубы.

Девяносто тысяч в месяц за три часа работы в день?

– Что? Мало? – уточняет Михаил, видимо, заметив мою упавшую на стол челюсть и расценив шок на моем лице по-своему.

Я не в силах челюсть подобрать, потому что… О, господи, девяносто тысяч! Да мне в моем Образовательно-развивающем Центре нужно работать круглосуточно в течение пары месяцев, чтобы заработать такие деньги.

Под шубой мне становится жарко.

Пульс учащается.

Девяносто тысяч… Это большие… для меня это огромные деньги и решение многих проблем.

Михаил снова делает круг глазами по моему лицу. Ждет ответа, пока я борюсь сама с собой.

Девяносто тысяч…

Он меня не помнит, а я умею становиться глухой, слепой, немой, беспамятной, когда нужно. Я научилась.

Откашлявшись, хрипло произношу:

– Нет. Меня вполне… устраивает.

– Отлично, – усмехается. – Тогда давайте я познакомлю вас с сыном…

Повернув голову вправо, Миша, придав голосу громкости, произносит:

– Слава! Слав!

Поворачиваюсь в ту же сторону.

Через стол от нас сидит мальчик. Его светлые волосы такого же оттенка как у отца. Когда он отрывается от экрана телефона и поднимает лицо, его глаза – точная копия Мишиных: их разрез, цвет, та же «суровая» внимательность, с которой он смотрит, нахмурившись, на Мишу.

Перед ребенком две тарелки, на одной из них – бардак из хлебных кусков и салфеток.

– Иди сюда, – зовет его Миша, махнув рукой.

Я поправляю волосы, убирая их за уши, потом поправляю воротник любимой шубы, в которой до сих пор прею, пока, выскочив из-за стола, мальчик, как неваляшка в шуршащих штанах, семенит к нам. Он худенький. Объемная одежда не скрывает его тощего тельца, но черты Миши… они во всем! В том, как слегка ссутулившись, он двигается, как смотрит исподлобья.

Семь лет назад я не знала, что у мужчины, от которого я потеряла голову, был ребенок. Если бы знала… Я бы ни за что!

Мне было девятнадцать, я училась в пединституте на втором курсе в Томске. Жила в общежитии в комнате с еще двумя девчонками и с четверга по субботу подрабатывала официанткой в баре, чтобы свести концы с концами. Стипендии и маминых переводов мне хватало разве что на макароны с пережаренным луком и самый простой пакетированный чай.

В один из четвергов, обслуживая ВИП-столики на втором этаже, я увидела его. Михаила. Вернее, это он меня увидел. Подозвал к своему столу, за которым сидели еще двое мужчин, и спросил, сколько и кому необходимо заплатить, чтобы столь прекрасная, юная нимфа приносила весь вечер напитки и закуски только им. Я дико смутилась, а через десять минут администратор освободил меня от работы. Я была изумлена, когда Миша пригласил прокатиться по ночному городу. Садиться в машину к незнакомому взрослому мужчине, пусть и невероятно красивому и обаятельному, я категорически отказалась, и тогда мы, отсев от его приятелей за соседний столик, проболтали до закрытия бара. Я не помню о чем, это было так давно. Зато ясно помню ощущения легкости, веселости, окутывающего мужского очарования и моего восторга. Помню, какие лучистые у него были глаза в свете бликующих стробоскопов. Помню, что смеялась до слез над его шутками, а через десять минут мне казалось, что мы знакомы всю жизнь. А потом… Миша посадил меня в такси и сказал, что я удивительная, волшебная девушка, непохожая ни на кого. В тот момент я думала, что больше никогда его не увижу, и мне стало так горько.

Я проживала эту горечь все ночь, ворочаясь в постели в комнате общежития. Проживала утром, клюя носом на лекциях. Проживала, собираясь на работу в бар, и обслуживая клиентов. А к концу смены Миша пришел, и мы катались по ночному городу…

– Слав, знакомься – Афина Робертовна. Будет помогать тебе с уроками, ну и вообще… – представляет меня Михаил. Он мажет по мне глазами и снова выразительно задерживает взгляд на шубе.

Она мне нравится. Искусственный мех под альпака с окрасом зебры, но без привычных белых полос. Я, когда ее увидела, сразу влюбилась, ведь обожаю и тех, и других. Этой шубе уже четыре года, но ей сноса нет, а у меня денег на новую. Так что мы с шубой поддерживает друг друга как можем.  Судя по всему, мужчине, так часто удерживающему внимание на ней, она нравится тоже.

Я перевожу взгляд на мальчика. Его брови съезжаются, образуя глубокую вертикальную впадинку на лбу.

– Приве…

Я не успеваю договорить, как Слава, сжав кулачки и даже не удостоив меня коротким вниманием, взвивается:

– Я не хочу! Я сам! Я уже взрослый! Мне никто не нужен…

– Слава… – подается к нему Миша. Его линия челюсти напряглась, как и он сам, брови сведены, а я взволнованно мечусь глазами между ними двумя.

– Мы же договаривались! – лицо ребенка краснеет будто вся кровь к нему прилила. – Ты обещал! – выкрикивает он.

Миша шумно выдыхает.

– Слав, давай без…

– Нет! Ты предатель! Предатель! Верни меня домой! Я хочу домой! Не нужна мне никакая тетка! Я к маме хочу! – прокричав это, ребенок срывается с места. Рывком хватает куртку со стула и несется к выходу.

У меня сжимается сердце. Словно его ладонью сдавило.

Я смотрю на Мишу. Выражение его лица идет рябью, описывая весь отрицательный спектр эмоций от раздражения и злости до вселенской усталости.

– Да твою ж мать… – тянет он, сводя брови к переносице, а затем резко встает из-за стола, чуть не перевернув его прямо на меня.

– Слава! Стой! Иди сюда! – громко рявкает Миша вслед ребенку, который уже вылетает за дверь. Михаил рывком сдергивает со спинки стула пуховик и, возвышаясь надо мной, произносит твердо и решительно: – я вам позвоню. Всё в силе. До завтра…

Я провожаю его спину немигающим взглядом. Ошарашенно смотрю, как крупная фигура исчезает за входной дверью, в которую с улицы успевают просочиться несколько бесстрашных снежинок.

Это что сейчас было?

Моя грудная клетка опадает. Будто я и не дышала.

Вопросы в голове начинают хаотично толкать друг друга, перебивать.

Что случилось в их семье? Почему ребенок живет с отцом? Где его мама? Очевидно же, что он тоскует по ней!

Мне трудно дышать. Сердце до сих пор щемит.

 Бедный мальчик…

Я смотрю в большое панорамное окно, украшенное снежинками и блестками.

Теперь предложенная Мишей сумма окрашивается отнюдь не в радужный оттенок, а черных полос в последнее время мне хватает с лихвой. Нужны ли мне лишние? Даже за девяносто тысяч рублей.

Растерянно поднимаюсь со стула. Осматриваюсь, чтобы ничего не забыть.

Застегиваю шубу, надеваю шапку и варежки. Два раза оборачиваю шарф вокруг шеи, не переставая думать о мальчике.