Уперев руки в бока, думаю. В соседнем корпусе на первом этаже видела сетевой супермаркет.

– Слав, давай до магазина прогуляемся? – предлагаю, войдя в детскую.

Славка сидит за компьютером и, хрустя печеньем, смотрит в экран. Опять играет. Ожидаемо.

Я включаю свет, ибо нельзя смотреть в монитор при таком освещении.

Славик морщится. Видно, как он «рад» меня видеть, и с этой же «радостью», когда я дублирую свой вопрос, отвечает:

– Не хочу.

Я вздыхаю.

– Слава, нельзя питаться только такой едой. Это вредно. Давай купим что-нибудь полезное и вместе приготовим ужин? М-м? – спрашиваю с энтузиазмом и преувеличенным дружелюбием, но кто б меня слушал.

Скривив недовольную рожицу, мальчик демонстративно запихивает в рот сразу несколько печений.

Ладно.

Принимается.

Встаю и выхожу из комнаты.

Мучаюсь в сомнениях. Я бы могла быстро добежать сама. Магазин буквально в ста метрах от дома. Но оставлять ребенка одного…

К черту!

Достаю из рюкзака телефон и нахожу контакт Миши. Палец зависает над открытым окном. Я уже поняла, что любое обращение к нему – куча недовольства, но, в конце концов, я обращаюсь по делу, а не потому что мне так хочется ему написать.

Пишу сообщение, спрашивая, можно ли оставить Славу одного, чтобы сходить в магазин.

Удивительно, что ответ прилетает менее чем через полминуты, и я даже вижу, как Миша закатывает глаза, считая меня ненормальной, раз задаю такие вопросы.

Михаил: разумеется! Ему же не три года…

Показываю сообщению язык.

Бирюк!

И зачем так грубить? Потом бы сам обвинил меня, что оставила ребенка без присмотра. Или же этот ребенок нажаловался бы на меня. Так что с чистой совестью я надеваю любимую шубу, включаю в наушниках Лою «Вернись» и, предупредив Славу, что ухожу, вытряхиваюсь из квартиры. Предусмотрительно дождавшись, пока Слава закроется.

Я не знаю, на каком такси мы должны были ехать со Славой, возможно, мне следовало бы вызвать бизнес-класс, а не эконом, но тех денег, что Угрюмов скинул на такси, мне хватило, чтобы купить куриные бедра, картофель и еще кое-чего по-мелочи.

Через двадцать минут с пакетом продуктов в руке я стою под дверью и нажимаю на дверной звонок. Но ничего не происходит.

Я нажимаю еще раз, чувствуя, как меня обдает жаркой липкой волной. Я всегда отличалась живым воображением и сейчас, буквально за секунду, придумываю сотни вариантов, что могло случиться с восьмилетним ребенком, оставшимся без присмотра в квартире. Почти все эти варианты заканчиваются картинкой, где я в любимых желтых колготках сижу на скамье подсудимых полностью раздавленная чувством вины!

О, Боже…нет!

 Позвонив в третий раз, сразу начинаю стучать.

– Слава, открой! – ору, стараясь пробиться голосом сквозь толстое дверное полотно.

Мимо проходит какой-то мужчина и с подозрением косится на меня, но никак не комментирует. От его осуждающего, недовольного взгляда почему-то только еще больше накрывает паникой.

Прикладываю ухо к двери. Тишина. Там гробовая тишина!

– Слава! Слав! – стучусь, дергая ручку и чувствуя, что от стресса сейчас либо схвачу микроинфаркт, либо расплачусь. – Открой, пожалуйста…

– Слава, я сейчас позвоню папе! – кричу, отчаявшись. – Я…

Не успеваю договорить, как щелкает внутренний замок.

Я рвано вдыхаю, ощущая резь за грудиной. Кажется, микроинфаркт все-таки меня посетил.

Дверь распахивается. За ней стоит Угрюмов-младший – живой и невредимый, но мое секундное облегчение придушивает гнев, который обрушивается на меня, когда в глазах Славы вижу торжество и ни капли раскаяния, пока я тут чуть не поседела.

– Знаешь что… – я резко тяну дверь на себя и вваливаюсь в квартиру, вынуждая мелкого засранца отступить вглубь, – ты мне тоже не нравишься! – сообщаю, ткнув в него пальцем. Бросаю пакет с продуктами на пол и начинаю суетливо расстегивать шубу, в которой на нервной почве взмокла.  – Но мы с тобой в одной лодке, и тебе придется смириться, – срываю с шеи платок, – потому что мне нужна эта работа, и я никуда не уйду, как бы ты не старался избавиться от меня, – замечаю, что светлые брови ребенка стекаются к переносице. – Не нравится перспектива? – ехидничаю, нагнувшись и расшнуровывая ботинки. – Понимаю. Но у тебя есть возможность разнообразить эту перспективу. Точнее… – выпрямляюсь, – выиграть у меня.

Славка задумчиво хмурится. Я бы могла решить, что из того, что я сказала, он ничего не понял, но этот ребенок – не тот случай. Он хитрый, расчетливый и очень умный.

– Камень, ножницы, бумага… – уточняю. – Выигрываешь ты – я не трогаю тебе всю следующую неделю и делаю за тебя уроки. Выигрываю я… – поднимаю глаза к потолку, придумывая желание, – мы пойдем на кухню, и ты поможешь мне готовить ужин.

Глаза Славы сужаются. В первую секунду заявленной мною провокации кажется, что он сейчас развернется и умчится в свою комнату. Но Слава молчит и стоит на месте.

Отправляю шубу в шкаф. Сердце под тканью платья надрывается, и я делаю глубокий вдох, чтобы привести себя в чувство, пока мой подопечный взвешивает все «за» и «против».

– Ну так что? – упираю руки в бока. – Шансы пятьдесят на пятьдесят, зато если выиграешь, я всю неделю не буду к тебе приставать, – заговорщицки заговариваю зубы.

– А папа не узнает? – недоверчиво спрашивает Слава.

– О чем?

– Если я выиграю, и вы будете делать за меня уроки…

– А-а-а… – улыбаюсь. – Нет, не узнает. Даю слово пацана. Это будет только наш с тобой секрет. Но ты тоже должен дать слово пацана, что если выиграю я, не схитришь, а выполнишь мое условие.

Славка чешет лоб.

– Ладно, – сообщает лениво.

Кручу головой. Так дело не пойдет.

– Дай слово пацана, – настаиваю я.

Закатив глаза, Слава нехотя бормочет:

– Даю слово.

– Что? – прикладываю ладонь к уху? – Не слышу? Какое слово? Вруна? Или хитреца?

Славка пыхтит, бесится, но все же скрипя зубами отвечает:

– Даю слово пацана.

– Договорились! – торжественно объявляю я и выставляю вперед кулак, подразумевая начало игры.

Славка вытягивает тощую руку и тоже сжимает кулачок.

Смотрим друг другу в глаза. Я прищуриваюсь, гримасничаю, изображаю сосредоточенную рожицу и успеваю поймать мимолетную, прошмыгнувшую мышью, скупую улыбку у своего восьмилетнего соперника.

Я выберу «камень». Из опыта знаю, что чаще всего детвора выбирает ножницы. Ножницы им кажутся интересной фигурой из двух прямых пальцев, и я очень надеюсь на свою интуицию и знания, которые получила в работе с детьми.

– Ита-ак…– тяну я. – Камень… – одновременно начинаем качать вверх-вниз кулаками. Глаза Славки вспыхивают азартным огоньком. Он зачарованно смотрит на наши кулаки. – Ножницы! – Мой сердечный ритм тикает в ушах. Губы самопроизвольно растягиваются в улыбке. – Бумага! – резко выкрикиваю и оставляю кулак сжатым, а Славка выкидывает вперед ладонь с вытянутыми двумя пальцами и когда понимает, что проиграл, его глаза увеличиваются в размерах.

Так-то!

– Упс! – сооружаю сочувствующую мину. – Я выиграла, – сообщаю деланно прискорбно. Славка морщится. Насупившись, задирает подбородок, недовольный результатом. – А что такое? – интересуюсь у него я. – Все по-честному. Так что я иду мыть руки, а ты берешь пакет, – киваю на продукты, – и несешь его в кухню.

Пакет не настолько тяжелый, чтобы ребенок заработал себе грыжу, поэтому триумфальной походкой и со спокойной совестью следую в ванную, слыша за спиной шуршание пакета и недовольное кряхтение.

Улыбаюсь – своей маленькой, но победе, и потому что знаю, что Славка не видит.

Из двух кос, которые на сегодня заплела, повылазили прядки волос. Приглаживаю их насколько выходит.

Ощущаю, как взболтанность оседает. Я успокаиваюсь, но это спокойствие шаткое и неустойчивое, как стойка на одной ноге, но это лучше, чем ничего.