– И как же так быстро вы определили мои способности? – хмыкаю.

Афина резким движением выдергивает из подставки салфетку и начиная мять ее в ладони. Слежу за этим движением. Ногти у нее тоже разноцветные. Со снежинками и снеговиками… Детский сад.

– Это мой профессиональный навык, – задирает подбородок. – Но можете считать, что просто льщу потенциальному работодателю и пытаюсь произвести на вас впечатление.

Ее ответ-вопрос заставляет криво улыбнуться. А девчонка не так уж и безнадежна.

Откидываюсь на спинку стула.

– У вас получается…– постукиваю пальцами по столу. – Ваш «интересный» стиль тоже относится к профессиональным навыкам? Организуете театрализованные логопедические занятия? – не сдержавшись, произношу едко.

Афина смотрит на меня в упор. Ни капли не смущаясь и не тушуясь под моей откровенной иронией.

– Нет, это в первую очередь потребность моей души. Но вы правы, детям тоже нравится, – отвечает серьезно.

– Ясно, – откашливаюсь и тянусь к кофе.

Ее прямой взгляд навылет и чистосердечная серьезность пробивают даже меня.

Смотрю на нее поверх чашки, пока делаю глоток.

Дверной колокольчик обращает внимание Афины на себя. Я поворачиваю голову в ту же сторону. В пекарню заходит мужик с двумя шумными девчонками-близняшками. Смеются они или дерутся – понять невозможно. Все смешалось в один розовый пестрый клубок их зимних комбинезонов.

– Лия, Мия, что будете? – авторитетно гаркает на них отец, подходя к прилавку.

Девчонки галдят наперебой, тыча носы в стеклянную витрину, а потом одна из них замечает Афину и, позвав сестру, срывается к нашему столу.

– Аина Ёбитовна, Аина Ёбитовна! – захлебываются восторгом они.

Ёбитовна?!

Мне стоит немалых трудов, чтобы удержать губы на месте.

Отец ловко ловит девчонок за капюшоны, тормозит их:

– Стоять! Извините, Афина Робертовна, – добродушно и уважительно улыбается моей соседке по столу, – прямо не могут расстаться с вами! – посмеиваясь, кивает на своих дочерей.

– Ну что вы. Знаете, как мне приятно, – расплывается в невероятно теплой улыбке Ёбитовна и подмигивает девчонкам. – До среды, да?

– Да! – в унисон вопят мелкие и, успокоившись, возвращаются к витрине с пирожными.

– А вы точно логопед? – не удержавшись, подмечаю.

Афина округляет глаза, в которых вспыхивает искра. Щеки багровеют.

– Что вас смущает? – спрашивает с вызовом. – Простите, но с собой у меня нет документа об образовании.

– Придется поверить вам на слово, – усмехаюсь. – В любом случае с дикцией у моего сына все прекрасно.

– У вашего… сына… – проговаривает задушено, будто эту информацию я обрушил на нее как снег на голову.

Афина

– Сколько… – сглатываю, – вашему сыну? – уточняю. Стараюсь, чтобы голос не дрожал так заметно, но дается мне это с большим трудом.

– Восемь, учится во втором классе. Лариса Ивановна вам разве не говорила? – выгибает бровь Михаил, глядя на меня с подозрением. – Мне кажется или информация о ребенке вас будто удивляет? Вы же не для меня устраиваетесь няней, – с сарказмом усмехается он.

Это отрезвляет. Прямо как хлесткая пощечина.

Крестная говорила. Но как Мишу узнала, вьюгой даже собственное имя из головы вынесло, не то что рассказы Ларисы Ивановны. Однако я отрицательно мотаю головой, давая понять собеседнику, будто в самом деле ничего не знаю о ребенке, и чтобы не выглядеть полоумной.

Михаил вкратце повторяет информацию о сыне.

Сын… Семь лет назад у Миши был сын. Была любимая женщина, и она родила ему ребенка…

Осознание этого выбивает из колеи, которой старалась держаться с момента, как увидела Мишу. Михаила. Обратно вернуться в колею сложно. Тем более тогда, когда он так смотрит. Мне в лицо, на шубу, волосы, ногти на моих пальцах, снова на шубу… Быстро, как молния, остро, как лезвие, оценивающе, с насмешкой. Но даже в этом взгляде я узнаю знакомые черты.  Спустя семь лет я вижу знакомые черты буквально во всем – как он щурится и как этот прищур рождает морщинки вокруг его серо-голубых глаз. Знакомый цвет волос, линии лица, которое стало мужественнее, взрослее, серьезнее… Хотя уж куда более. В нем и семь лет назад не было ничего мягкого, компромиссного. Он был непробиваемым металлическим щитом, а я все равно умудрилась влюбиться. Доверчивая, девятнадцатилетняя девчонка влюбилась в мужчину, у которого, оказывается, был сын. Семья!

Мои ладони становятся влажными. Внутри все холодеет.

Сейчас я даже рада, что он меня не узнал. Сейчас, я хотя бы понимаю, почему семь лет назад он исчез из моей жизни без предупреждения и не попрощавшись.

– Я вас поняла, – произношу ровно насколько это возможно. О том, что мой голос проваливается, догадываюсь только я, ведь мужчина, сидящей напротив меня, не узнает и его.

Я помню его голос. Тембр, звучание… Оказывается помню. По телефону не узнала, хоть и царапнуло что-то внутри, а сейчас вся картинка сложилась.

– Ну раз мы все прояснили, тогда перейдем к делу, – его тон сдержанный и безупречно сочетается с внешним видом. Костюм, рубашка, галстук…

Семь лет назад я ни разу не видела его таким деловым, но я знала, что он очень занятой, очень важный, серьезный. Он казался мне недосягаемым. Взрослым настолько, что рядом с ним я себя чувствовала несмышленым ребенком. Он смотрел на меня так – со снисхождением. И сегодня у него есть все шансы заставить чувствовать меня так же, но я научилась быть взрослой и самостоятельной. Ведь кроме как на себя мне и положиться не на кого…

– …Слава отказывается делать домашнее задание на продленке, а у меня совершенно нет ни времени, ни желания сидеть с ним за уроками по вечерам, – продолжает Миша. Я слушаю его через слово. Просто рассматриваю как мужчину. Широкие плечи, волевой подбородок, аккуратная щетина, внимательные глубокие глаза… – Мы с сыном живем вдвоем, а я очень много работаю…

Я знаю. Крестная сказала. Что мальчику в ее классе нужна помощь. Что предложила меня в качестве няни родителю. Михаилу.

Сколько в мире мужчин с таким именем? У меня в тот момент ничего не екнуло даже при том, что мой первый мужчина, которому я доверилась, был Михаилом… Просто большим, надежным, как мне казалось, Мишей.

Если бы я знала, что Михаил окажется тем самым «надежным» Мишей, меня бы здесь не было.

– … сыну необходим человек, который бы помогал ему с домашней работой и следил за его оценками в школе вместо меня.

Я делаю вид, что внимательно слушаю. Я слушаю и заставляю себя не реагировать на вращающиеся в голове вопросы – почему он живет с ребенком один, где мама мальчика и прочее. Я блокирую эти вопросы, ведь ответы на них – слишком личная информация, которая мне ни к чему – на эту работу я не соглашусь.

Наверное, к лучшему, что он не узнал меня. Семь лет назад я была угловатой, корявой девчонкой с короткой стрижкой, выкрашенными в блонд волосами. В джинсах и безразмерных худи бежевых оттенков.

А я бы… я бы все равно его узнала, даже если бы он явился в эту пекарню в розовом парике и на каблуках!

Ну и хорошо. Пусть и не вспоминает! И я тоже не хочу ничего вспоминать, потому что, судя по всему, семь лет назад наши отношения казались чем-то глубоким, настоящим, серьезным исключительно мне.

– …взять под контроль школьные чаты, электронный дневник. И… коммуникацию с Ларисой Ивановной, чтобы впредь она беспокоила меня только по адски неотложной необходимости, – Михаил подается корпусом вперед через стол, переплетая в замок пальцы, на которые роняю короткий взгляд. – Я вижу вашу работу так: вы забираете Славу с продленки в шесть, отводите домой, занимаетесь уроками. Примерно до девяти. Дальше свободны.  Ну и до шести вы соответственно свободны тоже. В случае, если мне потребуется уехать в командировку или возникнет необходимость выйти на работу в выходной, я готов выслушать ваши условия. Но хочу сразу уточнить, чтобы вы не пугались, подобное будет происходить не часто. Что касается основной оплаты… – Михаил задумывается, постукивая большими пальцами друг о друга, – я не в курсе местных расценок да и вообще… всего… – произносит слегка растерянно.