Поэтому свой первый матч в лиге Катя вытащила сама. Одна. Да, волейбол — командная игра, но она полагала что с такими трудностями не столкнется в первой лиге… в конце концов «Текстильщик» тоже команда областного значения, ну должны они хотя бы по минимуму свой хлеб отрабатывать⁈ Шарина больше думает о том, как она выглядит со стороны, Глебова хоть и капитан — ничего не решает, предпочитает плыть по течению, Крылова, святая простота «а че такого?»…

Свисток! Мяч в воздухе и Катя снова бросается к нему, берет, передает Шариной, чтобы та просто подвесила его над сеткой со своей стороны, чтобы у Кати была возможность выпрыгнуть вверх и воткнуть мяч в покрытие площадки на стороне соперника сверху-вниз!

Шарина передает мяч обратно ей же, в глазах паника, она не понимает что от нее требуется! Вот тупая курица… правило третьего касания вынуждает Катю отправить мяч на сторону соперников, просто отправить, без удара. И конечно же этим немедленно воспользовалась мелкая либеро, которая не совершает ошибки Шариной и подвешивает мяч над сеткой, давая команде разыграть комбинацию с обманным пайпом.

В воздух взлетают две девушки — Салчакова А. и Чамдар А., обе с азиатскими чертами лица, высокие и стройные, у одной черные волосы заплетены в многочисленные длинные косички, вторая — с конским хвостом. Катя не реагирует на их прыжок, они — обманка. Сейчас за их спиной, невидимая для нее — набирает разгон Кондрашова или Волокитина… вот тогда и нужно будет выпрыгивать в блоке и…

Опасность! Словно яркая лампа вспыхивает в голове, и она дергается к сетке, но уже поздно! Одна из азиаток в полете легко касается мяча рукой и посылает его вниз, вдоль сетки! Скидка! Скидка, но Катя не успевает…

Звонки шлепок мяча о покрытие площадки и тут же — свисток судьи, оповещающий о завершении розыгрыша. Ее провели. Катя встает, упирает руки в бока и смотрит как Птички за сеткой собираются в кружочек, о чем-то довольно щебеча. Наверняка что-то в духе «смотрите как мы ее здорово обманули, дурочку такую».

Она скрипнула зубами. Если бы у сетки стоял кто-то… если бы в ее команде все выполняли свою часть работы…

В её команде? Она оглянулась на партнёрш — на этих пятерых незнакомок в одинаковых футболках, которых она за несколько месяцев так и не удосужилась узнать. Шарина. Меркулова. Глебова. Зубова. Крылова. Пять фамилий. Пять человек, с которыми она делила площадку, раздевалку, автобус на выездные матчи — и о которых не знала ничего, кроме их игровых недостатков.

Шарина — тупая курица, думает о своей причёске и о том, как она будет выглядеть на камеру, уже представляет себя в глянцевом журнале. Меркулова — злится, смотрит волком, она не любит быть на вторых ролях.Женя Глебова — капитан, который не тянет. Так себе капитан. Вон у Птичек Волокитина — та внушает. Она просто на своих смотрит, и они хвосты прижимают, даже эта неугомонная либеро, даже Железнова… они играют на голову выше ее, но все равно слушаются. Вот что значит быть лидером. А Глебова — не тянет.

Катя смотрит дальше. Зубова — серая мышь, трясётся при каждом свистке, как ее в команду вообще взяли? Крылова — деревня, бьёт сильно, думает медленно, постоянно мажет.

Вот и всё. Вот и вся её «команда». А на той стороне сетки… Катя снова посмотрела на «Птиц». Они уже разошлись из своего кружка, но что-то осталось — невидимые нити, которые связывали их даже на расстоянии. Бергштейн бросила короткий взгляд на Волокитину, та едва заметно кивнула. Салчакова и Чамдар, те самые азиатки — даже двигались синхронно, как будто танцевали давно отрепетированный танец. Железнова, эта малолетняя стерва со взглядом убийцы, вписывалась в общую картину — занимала своё место, не больше и не меньше.

Они знали друг друга. Доверяли друг другу. Они были…

Командой. А у Кати — сослуживцы. Нет, даже не сослуживцы. Сокамерницы, которых заперли в одной клетке и заставили вместе играть в мяч.

И кто в этом виноват?

Голос в голове звучал непривычно — тихо, без обычного сарказма. Просто вопрос. Простой, честный вопрос.

— Сходка! — неожиданно для себя говорит Катя-Дуся. Девушки — переглядываются, не веря своим ушам. Никто не двигается с места.

— Сходка! — повышает голос Катя: — ну же! В центр! В круг!

— Тайм-аут! — быстро ориентируется в ситуации Нинка с тренерского места, складывая ладони буквой «Т»: — берем тайм-аут!

— Сходка. — повторяет Катя уже тише и девушки тянутся к центру, переглядываясь и как будто сомневаясь. Это раздражает Катю, так и охота прикрикнуть на них, заорать «Чего вы телитесь как коровы на пастбище, тупые курицы⁈», но она сдерживает себя. Они не виноваты, говорит она себе, они не виноваты, что они тупые курицы, это ивановские девчата, чего от них ожидать? Крылова та вон вообще третий день как с пальмы слезла или где в области таких выращивают?

Они наконец встали в круг. Слишком медленно, слишком долго… тайм-аут это тридцать секунд, а не сорок минут чтобы вот так вразвалочку идти в центр… Катя привычным усилием погасила вспышку раздражения внутри. И потом — кругом это можно было назвать с большой натяжкой. Слишком большие расстояния. Слишком напряжённые плечи. Слишком много пустоты между телами. Скорее встали рядом.

Катя посмотрела на них — на эти пять лиц, пять пар глаз.

Шарина — обиженная, взгляд в пол, красные пятна на щеках. Ждёт окрика.

Меркулова — губы сжаты в линию, руки скрещены на груди. Щит поднят, забрало опущено.

Глебова — в глазах что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу.

Зубова — теребит край футболки, голова втянута в плечи. Мышь, загнанная в угол.

Крылова — единственная, кто смотрит прямо. Жуёт жвачку. Ждёт, когда это закончится.

Ну же, сказала себе Катя. Ты видела, как это делают Птички. Ничего сложного. Просто скажи что-нибудь хорошее. Нужно всего лишь легко пошутить. Боже, помоги мне легко пошутить…

— Так, — собственный голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Так. Девочки. Мы… мы неплохо держимся. С той стороны Железнова, мать ее. Гений поколения.

Пять пар глаз уставились на неё. Никто не ответил.

Похвали кого-нибудь, подсказал внутренний голос. Волокитина всегда кого-то хвалит. Вспомни.

— Крылова, — Катя повернулась к ней, пытаясь изобразить улыбку. Губы не слушались — получилось что-то среднее между оскалом и гримасой. — Хороший был удар в начале сета. Сильный.

Крылова перестала жевать. Моргнула. Переглянулась с Меркуловой — быстро, недоверчиво.

— Чё? — спросила она.

— Удар, говорю, хороший, — повторила Катя. В горле першило. — Ну, тот, который… в аут ушёл. Но сильный.

Повисла тишина. Где-то на трибунах кто-то кашлянул, и звук разнёсся по залу, как выстрел.

— А вообще, — Катя попыталась добавить лёгкости в голос, — а вообще, чего вы все такие смурные? Хороним кого? Не корову проигрываем, девчата, взбодритесь.

Она замолчала, понимая, что несёт какую-то чушь. Шутка умерла, не родившись. Глебова смотрела на неё с выражением человека, наблюдающего автокатастрофу. Зубова, кажется, вообще перестала дышать.

Ладно, подумала Катя. Ладно. С юмором не получилось. Тогда — тактика. Деловой разговор. Это ты умеешь.

— Значит так, — она выпрямилась, и голос сам собой стал жёстче. — Они бьют в конфликтные зоны. Между мной и Шариной, между мной и Меркуловой. Надо чётче делить площадку. Когда я кричу «мой» — значит мой. Не надо лезть.

Шарина подняла голову. В её глазах что-то мелькнуло — не обида, нет. Что-то острее.

— А когда ты кричишь «мой» и не успеваешь? — тихо спросила она. — Мне что, стоять и смотреть?

Катя почувствовала, как внутри что-то натянулось.

Не срывайся, приказала она себе. Не срывайся. Волокитина никогда не срывается. Она спокойная. Она…

— Если бы ты нормально принимала, — услышала она собственный голос, — мне бы не пришлось за тебя бегать. — сказала она и тут же пожалела о сказанном.

Но слова уже вылетели. Шарина побледнела, потом покраснела. Отступила на шаг — и пустота вокруг Кати стала ещё шире.