Вторая ловушка следует практически сразу. На этот раз уже не в виде провода. Джон увидел ее случайно, благодаря фонарику, отразившемуся в линзе инфракрасного датчика, прикрепленного к стене. Такой можно купить за десять евро в любом магазине электроники. Прямо как в лифтах.

Прижавшись к мокрой стене, инспектор Гутьеррес проявляет чудеса акробатики, чтобы перебраться через датчик, расположенный на высоте полутора метров от пола. Преодолев препятствие, он с облегчением выдыхает.

Джон подозревает, что, если бы связь между двумя датчиками прервалась, мир вокруг взлетел бы на воздух.

Третья ловушка – через восемьдесят метров. Она очень похожа на первую, разве что провод на этот раз протянут настолько низко, что заметить его практически невозможно. Собственно говоря, Джон его и не замечает. И не наступает на него по чистой случайности. Он осознает, что переступил через провод уже после (мгновенно покрываясь холодным потом), когда видит перед собой еще два датчика. Расположенные на разных уровнях. Один в метре, другой в полутора метрах от пола.

Вот черт, думает Джон.

Потому что пройти мимо них нереально.

Остается лишь проползти, надеясь на то, что на полу больше нет проводов.

И инспектор Гутьеррес ложится в грязь и проползает под датчиками. Выныривает с другой стороны. Его костюм, лицо и руки перепачканы тошнотворной, смрадной слизью. Запах, который врезается ему в ноздри, омерзителен.

Джон не выдерживает: его начинает рвать еще до того, как он успевает подняться на ноги. Жуткая, неотвратимая тошнота полностью овладевает его телом. Джона трясет, словно от электрического тока. Он сплевывает слюну, глотает, сплевывает снова. Когда он открывает глаза,

(главное, что жив, черт возьми, главное, жив)

ему не сразу удается прийти в себя.

Он чувствует себя грязным.

Платочков у него не осталось, и Джон снимает пиджак и шелковой подкладкой вытирает от слизи бороду и руки – насколько это возможно. Затем бросает пиджак на пол: он ему уже не пригодится.

С таким ни одна химчистка не справится, думает он.

Джон остается в одной рубашке, сквозь которую просвечивает слово ПОЛИЦИЯ, написанное на его бронежилете. Впрочем, просвечивает совсем чуть-чуть. Все-таки рубашка сшита из египетского хлопка, и Джон отдал за нее кругленькую сумму.

Настает время принять решение. Потому что уже совсем скоро туннель закончится. Теперь, когда фонарик покрыт толстым слоем грязи, Джон видит на изгибе стены слабый отблеск.

– В конце будет прямой участок туннеля. Когда доберешься до него, выключи фонарик, – настаивала Антония. – Иначе они тебя увидят.

– А что если на этих последних метрах окажется ловушка?

Антония на это не ответила.

Джон выключает фонарик. Пришло время идти вслепую, ориентируясь лишь на слабое мерцание, виднеющееся впереди.

Передвигаясь в темноте, прислонившись спиной и руками к стене туннеля, Джон как никогда чувствует свое тело. Мышцы, сведенные от напряжения. Скрученный тугим узлом желудок, давящий на диафрагму. Сердце, бешено стучащее в груди. Кровь, пульсирующую в ушах. Челюсти, стиснутые до боли. Глаза, жаждущие видеть. Кончики пальцев, ощупывающие каждое мокрое пятно. Мир – словно огромная пропасть, и темнота вовсе не укрывает нас, а лишь угрожающе над нами нависает.

Джон думает о смерти, которая сейчас кажется ему неминуемой. Обо всем, что он хотел сделать и так и не сделал, откладывая каждый раз на завтра. О маменьке, с которой он не попрощался.

Тридцать метров. Нужно пройти еще тридцать метров, рискуя наступить на провод или оказаться напротив инфракрасного датчика. Пройти тридцать метров, зная, что каждый следующий шаг может стать последним. Без ясного понимания, за чем именно он идет. Вся его уверенность растворилась в едком страхе. Долг, честь, доброта – сейчас для него это просто слова, не более чем наборы букв безо всякого смысла. Его тело отчаянно жаждет жизни.

Если хочешь прожить сто лет, живи не так, как я, думает Джон.

По ту сторону двери-ловушки находится служебный туннель.

Гораздо более старинный, чем тот, который Антония обнаружила в самом начале своего пути несколько немыслимо долгих часов назад. Туннель заброшен. От присутствия людей, некогда по нему проходивших, остались лишь следы. Реклама на керамической настенной плитке уверяет: «Válvulas Castilla – только лучшее для вашего радио. 242, Мадрид». А еще одна, чуть подальше, советует: «Кури Ideales, чтобы оставаться стройным! В продаже в магазинах табачной компании».

Тридцатые годы, мысленно вычисляет Антония. Когда-то здесь был общественный, городской туннель. И, видимо, много лет назад его закрыли, судя по тому, как резко он обрывается. Необлицованная кирпичная стена, вероятно, перекрывает выход на улицу.

А в противоположном конце туннеля – место, закрытое уже почти полвека.

Место, где сейчас находится логово Эсекиэля.

Метро Мадрида таит в себе множество секретов.

Один из них – станция-призрак, заброшенная несколько десятилетий назад. Когда-то она была частью единой ветки линии 2, соединявшей «Гойю» с «Диего-де-Леон». Ее открыли в 1932 году, а двадцать шесть лет спустя, когда в связи с открытием линии 4 схема метро изменилась, станцию исключили из общественного пользования. Огромная инфраструктура стала недоступной для публики, однако служащие пригородных поездов продолжали использовать эту станцию – по-своему. Поздно ночью, уже после работы, машинисты совершали последнюю поездку.

В так называемых денежных поездах.

Шестьдесят рослых мужчин раскладывали по огромным мешкам тысячи монет, собранных за день кассами, и загружали в денежный поезд. Затем мешки транспортировали на станцию-призрак «Гойя-бис», где вываливали их содержимое на длинные столы, установленные прямо на платформе. Там служащие пересчитывали монеты до самого рассвета. То, что посчитать не успевали, они складывали в два огромных сейфа, изготовленных престижной фирмой Fichet. Только двое самых проверенных служащих знали кодовые комбинации к этим сейфам.

В начале семидесятых станцию окончательно забросили. Служащие перестали возить монеты на денежных поездах. Для сбора и подсчета выручки касс стали использоваться новые методы.

И тогда «Гойя-бис» и правда превратилась в станцию-призрак. Без электричества и без рельсов, которые сняли, чтобы использовать в других местах метрополитена. И вход в почти что двухсотметровый туннель закрыли металлической дверью.

Место, забытое всеми.

Идеальное укрытие.

Антония смотрит вперед. В конце прохода – две лестницы, ведущие вниз, к платформе. Она рассчитывает количество шагов, которые ей нужно будет сделать.

И выключает фонарик.

Стены облицованы белыми кафельными плитками, которые отражают свет, словно зеркала, несмотря на покрывающий их слой пыли. Антония не может допустить, чтобы ее заметили.

Остаток пути придется пройти в темноте.

Время уже не течет по прямой: оно сгорает в огне неотложности. Жизнь Антонии, ее сущность, ее призвание – все это утрачивает всякий смысл. Важен лишь настоящий момент, неопределенный и опасный. Сейчас судьба Хорхе, Карлы Ортис и самой Антонии зависит не только от нее.

Все ее колоссальные усилия окажутся напрасными, если Джон не выполнит свою часть плана.

И сейчас Антонии не остается ничего другого, кроме как довериться скрепя сердце другому человеку.

Ночь Николаса наполнена призраками.

Он пытался уснуть, ведь завтрашний день будет трудным и опасным, и ему необходимо набраться сил. Смерть, которая накануне казалась ему благословенным освобождением, теперь для него не выход. Потому что теперь Николас знает, что после смерти он прямиком отправится в ад, где ему придется гореть в вечном пламени. Ему сказали об этом призраки. Этой ночью они по очереди явились к нему, проскользнув между тюфяком и грудой тряпья, служащей ему подушкой, чтобы сделать его беспокойный, прерывистый сон невыносимым. Призраки. Обескровленный мальчик, полицейские, погибшие в его прежней квартире. Его дочь Сандра. Она ничего не говорила, просто смотрела на него полуприкрытыми печальными глазами, словно давая понять, что живет совсем не той жизнью, которой хотела бы жить.