далеко от него. Каково ему было медленно тонуть в колодце, наполненном смолой. Выходить из дома, ехать на метро, сталкиваться с людьми, затылком ощущать их скользкие взгляды. Каково ему было чувствовать себя отцом, потерявшим дочь.

Никчемный старик.

Ничего удивительного в том, что твой отец тебя поколачивал.

А потом Сандра вернулась.

Просто взяла и вернулась. Позвонила как-то ночью в дверь. И все стало прекрасно.

Нет, не все. Потому что она изменилась.

Николас не хочет это признавать, не хочет смотреть правде в глаза. Сандра оказывает на него огромное влияние. С момента возвращения она стала излучать мощную энергию, полностью подчиняющую его волю.

Но теперь это уже не хорошая энергия. Теперь эта энергия потихоньку его отравляет.

Путь, по которому она велела ему пойти, поначалу казался ясным и гладким. Но затем возникли препятствия. Непредвиденные обстоятельства, как она их называет.

Мальчик. Этого мальчика здесь быть не должно.

Он совсем маленький.

Николас представляет, как идет наперекор воле Сандры, точно так же, как представляет свой побег. В его голове возникают лишь беглые невинные фантазии, которые он сам не воспринимает всерьез. Едва Николас начинает воображать, как покончит со всем этим смятением, как к нему тут же приходит воспоминание об одиночестве. Жутком, беспощадном, леденящем кровь.

А как все было раньше?

Николас не помнит и этого. В его воспоминаниях не сохранилось четких образов жизни до. Это все равно что примерно помнить мелодию песни, не вспомнив при этом из нее ни одного слова. В его памяти возникают долгие дни, проведенные в туннелях; посетившее его чувство отцовства. Вспоминает Николас и то, о чем вспоминать не хочет: как по ночам он порой заходил в комнату

Сандры, как делал с ней, что когда-то с ним делал его отец. Однако он отвергает эти воспоминания, словно в реальности они не имеют к нему ни малейшего отношения.

Это просто сны. Это было не по-настоящему. Ведь иначе он обязательно написал бы об этом в своей тетради и сжег бы листочек с исповедью.

К тому же, с тех пор, как она вернулась, такого больше не было.

Теперь он обращается к Сандре, чтобы она помогла ему выпустить пар другим способом. Он встает на колени, а она берет ремень и хлещет его по спине. Точно так же когда-то делал с ним его отец, чтобы Николас не грешил. Перед тем как согрешить самому.

Николас вновь ощущает на языке и на нёбе привкус пепла. Ему не нравится это смятение, которое наполняет его душу с тех пор, как она вернулась.

Он кладет пистолет на стол. Физическое присутствие оружия придает Николасу решимости.

Это просто дверь. Просто дверь, думает Николас.

Он берет пистолет в рот. Сжимает зубами металл. Оружейная смазка и металлическое дуло отдают пеплом.

Всего лишь один легкий нажим. И наступит вечный покой.

Он нажимает на курок, но раздается лишь щелчок предохранителя.

Ты никчемный старик.

Ничего удивительного в том, что твой отец тебя поколачивал.

Николас слышит приближающиеся шаги и тут же поспешно кладет пистолет на стол.

В следующий раз. В следующий раз он решится.

– Все готово? – спрашивает Сандра.

Николас кивает. Это было непросто, но он выполнил все ее требования.

И она улыбается.

Антония Скотт (метр шестьдесят, пятьдесят килограммов) оценивает свои шансы вырваться из рук мужчины (метр девяноста, восемьдесят семь килограммов), который тащит ее к припаркованной у дверей больницы машине. Шансы нулевые. Тут уж даже нет смысла учитывать тот факт, что этот мужчина, как и все сотрудники охраны посольства, офицер САС[56] Великобритании. А это как-никак бритишовый спецназ.

Сасовец явно провел разведку. И теперь тащит отчаянно упирающуюся Антонию через полупустые коридоры задней части больницы. Сэр Питер идет следом – в трех шагах позади. Они спускаются по лестнице, пересекают отделение онкологии (опять же потайными путями) и выходят через боковую дверь, о которой Антония и знать не знала, и это при том, что она, можно сказать, живет в Монклоа уже три года. Он тщательно изучил больницу, чтобы на пути им встретилось как можно меньше людей.

«Роллс-Ройс Фантом», ожидающий снаружи, (второй сасовец держит дверь открытой) – это официальная машина посла Соединенного Королевства. Это, впрочем, не мешает сэру Питеру безумно ею гордится. При других обстоятельствах Антония, возможно, и оценила бы тот факт, что ее пытаются усадить в машину за полмиллиона евро, но только не сейчас. Сейчас она способна думать лишь о том, что если им удастся ее туда затащить, то для Хорхе, для нее и для Карлы Ортис все кончено.

Она не может этого допустить.

И тем не менее в голову ей ничего не приходит.

Броситься на землю, закричать, устроить скандал… все это только усугубит ситуацию.

Проходит секунда, и вот она уже сидит в машине на заднем сиденье.

– Ты совершаешь ошибку, – говорит она отцу, сидящему рядом.

Оба сасовца занимают передние места.

– Дай бог, чтобы так оно и оказалось, – отвечает отец.

Но он ей не верит. Он заранее считает ее виновной, ведь, по его мнению, она уже три года как не в своем уме. И, может, еще несколько дней назад Антония и правда была немного не в себе, но сейчас все по-другому.

Я больше не хочу сводить счеты с жизнью, думает она и вдруг осознает, что это правда. В течение трех лет каждый вечер она выделяла три минуты на фантазии о суициде, и внезапно за каких-то четыре дня все изменилось.

Моя жизнь не может закончиться вот так.

Двери машины захлопываются.

Антония в отчаянии оглядывается по сторонам, пытаясь найти выход, которого не существует.

Водитель – тот самый сасовец, который приволок ее сюда, – заводит машину.

И в этот момент происходит столкновение.

Джон Гутьеррес не терпит несправедливости.

Слова Антонии сильно ранили его, гораздо сильнее, чем он готов признать. Он возлагал большие надежды на их совместные поиски, он сделал все возможное, чтобы они смогли найти Карлу Ортис. Но, увы, в жизни все не так просто, и привезенный им из Бильбао тюк с ошибками прошлого

утяжеленный враньем

разрушил его надежды.

И вот Джон сидит в «Ауди А8»: ни работы, ни цели, ни перспектив. Немой колокол в колокольне; половина, расколотая пополам[57]. В гостинице его поджидают друзейки из отдела внутренних расследований как пить дать. Но он не доставит им такого удовольствия, нет уж, увольте. Если они хотят с ним поговорить – пусть отправляются в Бочо[58] (который в это время года, кстати, очень красив), заодно посмотрят, как у реки сверкает на июньском солнце Собачья конура (музей Гуггенхайма).

Если он прямо сейчас заведет машину и как следует нажмет на газ, может, еще успеет добраться до Бильбао к ужину. Увидит маменьку, расскажет ей обо всех своих горестях, ну а завтра уже будь что будет.

Но в этот самый миг он видит, как какой-то явно вооруженный верзила тащит Антонию в машину.

Инспектор Гутьеррес никогда не был сторонником бросания с головой в омут. Впервые в жизни он поддался обстоятельствам четыре дня назад и то потому, что у него не было другого выхода. Но зато Джон Гутьеррес является страстным приверженцем принципа «назвался напарником – помогай в беде». И поэтому он без лишних раздумий заводит машину, жмет на газ, включает передачу (каким только фокусам не научишься, пообщавшись с психопатами) и врезается в бок «Роллс-Ройса».

И снова в омут.

От удара вдребезги разбивается левое заднее окно, осыпая Антонию осколками. Ее отбрасывает в сторону отца, который так и не успел пристегнуться. Передние подушки безопасности тут же срабатывают, но почему-то, как оказывается, для пассажиров, сидящих сзади, в этой машине за полмиллиона евро эйрбеги не предусмотрены.