Нам повезло, что его сочли мертвым, иначе эта информация никогда бы не всплыла. Этот отчет так и пылился бы до сих пор в столе психолога.

Фахардо все равно продолжал работать. В Испании десятки тысяч пустующих рабочих мест, а во время экономического кризиса их было еще больше, и кто-то решил, что без Фахардо им не обойтись. По сути, его занятие мало чем отличалось от работы аэропортовых собак, вынюхивающих взрывчатку в чемоданах. А для преодоления сложностей у него были свои средства. Рисперидон. Оланзапин. Зипрасидон.

Так он и работал.

А однажды, два года назад, кое-что произошло.

Сандра Фахардо инсценировала самоубийство.

Антония пытается представить себе отношения Фахардо с дочерью. Девочка, растущая без матери, и взрослый одинокий мужчина, подвергавшийся насилию в детстве, с серьезнейшими психологическими проблемами.

Какой была эта девочка в десять лет? В одиннадцать?

В тринадцать и четырнадцать, когда ее тело начало меняться?

А начальники Фахардо все это время отводили взгляд в сторону, хоть и прекрасно знали, что этот человек – бомба замедленного действия, гораздо более опасная, чем те, что он искал под землей.

Антония спрашивает себя: какой была жизнь этих двух людей?

Кто может знать, что происходит за закрытыми дверьми в гостиных и спальнях? Кто может знать, что происходит между двумя людьми изо дня в день, из года в год, повторяясь тысячи раз?

Антония этого не знает. Но телефонный разговор подтвердил ее интуитивные предположения. Когда она узнала, что отпечатки пальцев на руле такси принадлежали Николасу Фахардо, она сделала вывод, что он не является Эсекиэлем. И что Парра и его команда в опасности.

Антония не знает, что именно произошло между Сандрой и ее отцом, но догадывается. Она догадывается, что слабая сторона приспособилась к обстоятельствам и превратилась в сильную. Вначале Сандра страдала, испытывала боль, и так продолжалось до тех пор, пока она не смогла дать отпор тому, кто причинял ей эти страдания. А в какой-то момент она решила, что настало время ей самой причинять боль другим.

Сандра, будучи ребенком, расплачивалась за грехи отца Николаса. Затем Сандра выросла, и теперь она, в свою очередь, намерена заставить расплачиваться других. Предъявляя им невозможные требования, как в случае с Лаурой Труэбой и Рамоном Ортисом.

Вынуждая их отказаться от самих себя, от своей сущности. От своего успеха.

Как в случае с самой Антонией. Она поставила ее перед невозможным выбором.

Чтобы спасти жизнь сыну, Антония должна позволить Сандре одержать победу.

Она не должна ничего предпринимать в течение оставшихся десяти с половиной часов. Предоставить возможность отцу Карлы Ортис самому решить судьбу дочери. А каким бы ни было покаяние, назначенное ему Эсекиэлем, Антония уверена, что он не станет ничего делать.

А Хорхе останется жив. Одна жизнь в обмен на другую. И чтобы спасти эту жизнь, Антония просто должна делать то, что делала последние три года: ничего.

Нет, думает Антония. Такого не будет.

Я не верю этой гадине. Я не допущу, чтобы мой сын оставался в ее власти до утра. Я не допущу того, чтобы сын Карлы Ортис больше никогда не увидел свою мать.

Я не оставлю ее.

Ведь оставить ее – это все равно что отречься от себя самой.

Антонию мучает странное чувство. Забавно получается: еще совсем недавно она посчитала решение Лауры Труэбы чудовищным (ведь оно стоило жизни ее сыну), а теперь она сама оказывается в подобной ситуации и принимает подобное решение.

Я так и правда скоро начну понимать иронию, с удивлением думает она.

Такова жизнь. Порой любовь заводит нас в тупик. Но мы не способны отказаться от собственного «я».

Антония вспоминает ту девушку из тату-салона. Как же безропотно она заботится о своем отце. Но при этом она не отказывается от собственной личности. Другая на ее месте не позволила бы приблизиться к отцу: дочерняя любовь взяла бы верх над моральным долгом. И тем не менее она заставила отца обратить на них внимание, отвлекла его от просмотра фильма…

И тут Антонию озаряет.

– Кирк Дуглас, – говорит она в полный голос. – Черт возьми, Кирк Дуглас!

– Что такое, солнышко? – спрашивает ее официантка с кубинским акцентом.

Антония даже не слышит. Ей наконец-то удалось нащупать ногами на песчаном речном дне (murr-ma!) деталь пазла, о которой они даже не подозревали.

И внезапно ей становится ясно, как победить Эсекиэля.

Она смотрит на часы. Времени остается совсем немного.

Нужно найти способ. И нужно сделать два звонка.

Сначала она звонит Ментору.

– Ты совсем спятила? Я же сказал тебе выключить телефон.

– Мне нужен один номер.

– У тебя больше нет прикрытия, Антония. Полиция уже знает, где ты. Лучше уходи оттуда как можно скорее.

– Но сначала дай мне номер.

– Чей номер?

Антония говорит чей.

– Ты с ума сошла? Нет, это исключено.

– Ладно. Тогда я остаюсь спокойно сидеть в этом баре.

– Антония…

– Кажется, на улице уже гудят сирены.

– Ты невыносима.

Затем она звонит по номеру, который продиктовал ей Ментор, прежде чем повесить трубку. К телефону подходят после третьего гудка.

– Я все знаю.

Да, это классический метод. Но безотказный.

Парк Ретиро, вход со стороны улицы О’Доннель. Напротив Арабского дома.

Это адрес, который она дала.

Антония ждет, скрестив руки на груди и подогнув ногу. Спиной она привалилась к плакату, информирующему о том, что парк закрывается в полночь. Правда, уже восемнадцать минут первого, а люди все еще выходят. На время книжной ярмарки время работы парка увеличивается. Некоторые книготорговцы не покидают свои стенды до поздней ночи.

Антония смотрит на часы каждые тридцать секунд. Карле Ортис остается лишь шесть с половиной часов.

Триста девяноста минут.

Двадцать три тысячи четыреста секунд.

Подъезжает машина. Большая. Черная.

Антония выпрямляется, опускает поджатую ногу на землю и подходит к машине.

Открывает заднюю дверь и садится.

На передних креслах – двое людей, смотрящих в лобовое стекло. Еще одна фигура притаилась на заднем сиденье в углу.

Двигатель заглушен, фары машины выключены. Единственный источник освещения – уличные фонари, лучи которых с трудом просачиваются сквозь тонированные стекла.

Некоторые разговоры лучше вести в темноте.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что ваши действия – это шантаж, – говорит фигура в углу. Ее голос практически срывается на шепот.

– Да, разумеется.

– Что вам надо? Денег?

Антония качает головой и объясняет, что ей надо.

– Это все?

– Да, это все.

– В вашем распоряжении необычайно важный секрет, сеньора Скотт. Многие пошли бы на преступление ради того, чтобы его заполучить.

– Мне это безразлично.

Фигура наклоняется вперед, и Антония наконец видит ее лицо. Даже в размытом свете фонарей заметно, что Лаура Труэба постарела лет на десять за каких-то пару дней.

– Как вы узнали?

Антония думает о Кирке Дугласе.

– Я видела фотографию в вашем кабинете, – отвечает она. – У умершего мальчика была ямочка на подбородке. А ни у вас, ни у вашего мужа ее нет. Ямочка передается по наследству от родителей. Конечно, теоретически возможно, что этот ген передался мальчику от какого-то другого родственника, но вероятность этого – один к пяти тысячам.

– Я этого не знала, – отвечает Лаура Труэба.

Конечно, не знала.

– И к тому же мне показалось странным то, как вы держались с нами в тот раз. Вы явно чувствовали свою вину. Но вы не были похожи на мать, обрекшую на смерть собственного сына. Я спрашиваю себя, как бы все обернулось, если бы этим мальчиком и правда был Альваро.