И все-таки удается забыться. Тревожная, тяжелая реальность, женские голоса, сливающиеся в единое журчание- шипение…

Я чуть приоткрываю глаза и понимаю, что мне не зря они снятся. Надо мной три тени… Три женщины, облаченные в черное и закрытые с ног до головы…

— Она красива… Поэтому он потерял рассудок, — шепчет одна из них тонким, слегка истеричным голоском.

— Ты глупа, Ширин. Неудивительно, что он быстро тобой насытился, — отвечает вторая. Ее голос я узнаю. Это Фатима, старшая жена, с которой мы уже сталкивались, — в этой девке есть большее, чем просто красота. Она интригует его. И судя по всему, она муалляма (араб. — знающая). Это самое опасное сочетание. Нет ничего опаснее женщины с глубиной моря…

— Что делать, сейида Фатима, — обратилась к старшей жене Ширин с нотками отчаяния в голосе, — когда он придет в себя…

— Если он придет в себя… — произнесла Фатима многозначительно.

Они все вдруг резко замолчали.

— Надо Сабой редко бывают тучи. Но сейчас именно такой день. Улемы в гневе. Члены совета- тем более. Эта чужачка не просто бросила вызов нашим традициям. Своей выходкой, по сути преступлением, она поставила под удар стабильность страны. Если Правитель не оправится? Что будет с троном? Что будет с нами?

— И что же делать? — вдруг послышался голос второй, той, что только смотрела и молчала…

— Все в руках Аллаха, — произнесла протяжно Фатима, — только ему решать…

Я лежала неподвижно, делая вид, что глубоко сплю и даю изучать себя, как насекомое под лупой. Но чутье подсказывало, что «воля Аллаха» будет исполняться здесь и сейчас отнюдь не силой провидения, а решением тех, кто вполне себе приземлен…

Песок вокруг дрожал от полуденного зноя. Воздух был густ, как смола, и пах медью — кровью старых веков. А может это мне так казалось. Над помостом стояли ряды мужчин в белых бурнусах, лица скрыты тенью. Только глаза — черные, неподвижные, как у хищников. Я догадывалась, что это члены совета. Те, кто еще накануне вынужден был слушать меня, а сейчас… Сейчас они были готовы исполнить приговор, который вынесли сами…

Я старалась не думать о том, что… стою в клетке. Ее решетки нагреты солнцем, словно само небо решило прижечь грешницу. Мое лицо закрыто тонкой вуалью. Надеюсь, им не видно, как дрожат мои пальцы, сжимающие край ткани. Шелк, пропитанный потом и песком, прилип к коже.

По знаку стража с другой стороны клетки открывают узкий люк. Из тени выводят кошек — пятнистых, гибких, с глазами, сияющими янтарем. Не львы и не тигры — пустынные хищницы, которых ловили для зрелищ. Они двигаются бесшумно, как сама смерть — красивая и равнодушная. Жестокая…

Толпа стихает. Только звон колокольчика на шее зверя нарушает тишину. Эти твари не вершат правосудие. Они- инструмент в руках кровожадных хозяев… Один из старейшин выходит из толпы мужчин и торжественное, почти сакрально старейшин произносит:

— Пусть Аллах рассудит, чья душа чище — человеческая или звериная, — произносит злобный старик и зажигает какое-то благовоние. Ладан. Запах вечности. Или смерти… — я говорил ему, что женщина- это порождение шайтана и слушать ее- путь в бездну. Он не послушал… теперь… Теперь мы все под угрозой!

Я узнаю этот голос. Это тот бородач, что увещевал на совете, что сажать за стол женщину и идти у нее на поводу- путь в никуда. Теперь он на коне. Доказал свою правду…

Я поднимаю голову. Не кричу. Не молюсь. Только смотрю на солнце, будто в нем есть ответ.

Кошка приближается, почти ласково, вдыхает мой запах, обходит кругом — и, на мгновение, кажется, что между нами что-то вроде узнавания. Две самки, запертые в клетке мира, где правят мужчины и страх.

Ты ведь тоже тут не по доброй воле, милая… Только ты создана убивать, а я… спасать… Вот вся наша разница…

Снаружи кто-то роняет зерно в песок. Птица взлетает — и этот взмах крыльев звучит громче любых слов. Это сигнал для хищницы…

Скалится. Ее усы дрожат, клыки появляются меж черных десен. Она делает шаг — и я закрываю глаза.

Сейчас будет больно… Смерть не быстрая. Чудовищная.

Возможно, я часами буду истекать кровью.

Отец рассказывал, что в древние времена на территории Сабы изменщиков карали именно так- сначала их тела терзали кошки, потом доедали стервятники. Брошенные в пустыне ошметки человеческой плоти, не достойные того, чтобы быть погребенными до заката, они становились духами, странствующими по желтому безмолвию. Без упокоения. Без надежды…

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором- молодой Хамдан. Мы сидим на веранде нашего загородного дома в Подмосковье, играем в русское лото, смеемся… То и дело переглядываемся, пряча свой интерес от всего мира, но не друг от друга… Как жестоко судьба сыграла с нами в лото… на его поле выпали все цифры- дав ему власть. На моем- ни одной…

В этот миг раздается грохот — крик, звон железа.

Что-то острое рассекло воздух. Толпа вскрикнула.

Кошки отскакивают, шипят, прижимаются к решеткам.

Запах ладана сменяется гарью — кто-то бросил горящую тряпку к клетке. От того кошачие начинают жалобно орать и метаться. Жар и дым смешиваются, и я падаю на колени.

Сквозь гул слышу голос. Один, резкий, властный.

— Довольно.

И все стихает.

Сквозь дым я вижу, как к клетке подходит мужчина в черном, лицо наполовину закрыто платком.

Его глаза — такие же, как у кошек: хищные, настороженные, но живые. И я их знаю… Ихаб…

Он подает знак. Стражи не смеют спорить.

Ключ звякает в замке.

Я не понимаю — казнь прервана? милость? игра?

Стою на коленях. Одно отчаяние сменяется другим.

Меня рассматривают. Медленно, властно, вальяжно…

Его ноги широко разведены. Бутсы в пыли. На руке, сжимающем кинжал, кровь. Он поднимает сталь и проводит ее острием по моей коленке, ведет выше- по груди. Не надавливает, но и не нежничает…

Наши глаза пересекаются.

— Сегодня ты живешь, русская. Песок еще не насытился твоим дыханием. А я — усмехается он, отодвигая клинком ножа край никаба с лица, — не рассмотрел твое тело и не вкусил его…

— Куда мы едем? — спрашиваю я Ихаба, когда кортеж выезжает на магистраль, утопающую с двух сторон в бескрайних песках. Их так много.

Кромка асфальта неровная. Ее волнами заносят дюны, красноречиво намекая, что именно пески здесь- единственные властители всего сущего.

И человек может сколь угодно внедрять сюда свою цивилизацию, пытаться обуздать природу, но пустыня все равно победит.

Мы на заднем сидении. Я полностью закрыта никабом. Это вариант, который называется буркой- когда даже на глазах сеточка. Она блерит вид, делает пейзаж ее более темным и размазанным.

Таким же темным и размазанным предстает передо мной и Ихаб.

— Откуда ты выучила арабский, женщина? — спрашивает он меня с интересом, совершенно игнорируя вопрос.

— Так получилось, — отвечаю сдержанно и отвожу глаза. Ему не следует знать правды. В нашем случае правда способно еще сильнее закопать в пески.

Сердце словно бы вынули и оставили на обочине у дворца. Я не знаю, что с Хамданом. Мне тревожно, страшно, боязно… Возможно, было бы лучше сгинуть в песках в ту самую первую роковую ночь, когда меня вывез в черное безмолвие Аккерт. Возможно, тогда бы удалось избежать еще большего отчаяния, а оно ведь везде, повсюду…

— Поспи, Виталина. Через два часа мы будем на месте. Впереди бессонная ночь…

Я беспомощно откидываюсь на кресле.

Понимаю, что в одном он прав- я реально беспомощная тут. И никак не могу ни на что повлиять…

Меня увозят. Не в ту сторону, откуда можно вернуться, а туда, где песок встречается с воздухом и домов почти нет…

Когда открываю глаза, даже сначала пару раз моргаю. Это не мираж? Только один дом, как корабль из стали и стекла, застывший в пустыне. Я все еще в машине, но Ихаба тут уже нет. Как только я просыпаюсь, водитель делает кивок и мою дверь открывают. Они не крадут меня в ночи, как в старых книгах; все по-взрослому, по-деловому. Сопровождающая стража, вежливый жест, без лишних слов. В голове играет хладнокровный механизм: надо сохранять силы, надо смотреть, слушать, запоминать.