Я вгляделась в тьму, и мне показалось — или действительно оттуда донесся тихий зов, почти как вздох? По коже пробежал холодок. Я крепче прижалась к Хамдану.

— Любовь, Фиалка… Он требует их любовь за то, что может им дать.

Потому, что его собственное сердце было разбито.

Я пораженно подняла глаза на Хамдана.

История складывалась в единое полотно.

— Это тот самый джинн… — прошептала я, — отвергнутый царицей

Савской из-за царя Соломона…

Хамдан вздохнул, всматриваясь в темноту.

— Говорят, что когда джинна сбросили вниз, он не смог удержать последнюю искру своей души. Она упала туда же, но не погасла. И с тех пор Бархут хранит маленький свет, спрятанный в самой глубине. Он открывается лишь тем, кто умеет любить так, что не страшно заглянуть в бездну-

Я подняла на него глаза. Его лицо было освещено солнцем в зените,

и в этот миг он казался древним, как сама Саба, и близким, как дыхание у моей щеки.

— Ты слышишь? — спросил он, наклоняясь к самому краю. — Там не только тьма. Там ждет тот самый свет. Кто видит его, не боится джиннов.

Потому что у него и так все есть… Способный на настоящую любовь никогда не отдаст ее. Ни за какие посулы власти, денег и величия…

Я глубоко и порывисто вздохнула.

В груди что-то сжалось и развернулось огнем. Мир вокруг — колодец,

горы, пустынный ветер — исчез, остались только он и я.

Вдруг, на миг, я действительно увидела: внизу, во мраке, словно блеснула крошечная звезда. Может, то было отражение резвых лучей… а может, улыбка самого проклятого джинна, который впервые за века признал поражение…

Хамдан только что в любви мне признался?

Снова?

Как тогда, когда наша любовь была молода своей юной наивностью и невозможна взрослым цинизмом?

Я подняла на него глаза, внимательно сейчас на меня смотрящего.

Сжала руку.

Вытерла проступившие слезы.

— Вчера ты просил у меня слов, но я не была в состоянии тебе ответить.

Отвечу сейчас, Хамдан. Перед дырой в сердце джинна, который отдал все за любовь и потому был обречен на вечные страдания. Не играй со мной…

Не создавай миражи, которым не суждено исполниться… тебе ведь не нужны ответы на твои вопросы, ты и сам все знаешь… Ты главный мужчина моей жизни- и так было бы всегда, даже если бы я вышла замуж за Аккерта и родила бы ему парочку детей… Прошу тебя, не играй… Не пытайся завоевать то, что и так тобой завоевано. Я люблю тебя, правитель Хамдан, но… я никогда не смогу принять то, что ты любишь не только меня. Что ты делишь ложе не только со мной, что твой взгляд скользит по фигурам других- небрежно, с вожделением или с одержимостью. Возможно, мы не знаем всей правды… Возможно, это не Саба изгнала джинна, а он сам ушел в забвение, не в силах пережить то, что ему придется ее делить…

Хамдан слушал меня, хрипло дыша.

Я чувствовала его напряжение, чувствовала, как бьется его сердце, как фонит от него желание перебить, опровергнуть, доказать обратное…

Но иной правды тут быть не могло.

Он слишком мой, чтобы я могла им делиться с четырьмя другими женами,

Я слишком его люблю, чтобы он принадлежал кому-то еще…

— Солнце скоро начнет припекать нестерпимо сильно, Виталина.

Поехали. Нас ждут в деревне поблизости. Ждут как простых путников на караванном пути. Мы прибудем туда с тобой не как правитель и его рабыня, а как простой сабиец со своей женщиной…

В его последних словах была правда нашей ситуации, которая не менялась…

Я всего лишь его рабыня, а он правитель…

Мы въехали в оазис, когда солнце уже клонилось к закату. Желтый свет стекал по финиковым пальмам, цеплялся за беленые стены глинобитных домов и прятался в зелени садов. Наш внедорожник, запыленный после долгой дороги по пустыне, выглядел здесь почти чужеродным. Дети, босые и быстрые, выбежали посмотреть — одни смеялись, другие махали руками, кто-то коснулся рукой холодного металла машины, словно проверял, настоящая ли она.

Я недоверчиво оглянулась по сторонам. Мы были вдали от дворца, вдали от Саны, вдали от всего… А может, наоборот, близко от чего-то важного.

— Ты без охраны… Неужели не опасаешься? — спросила искренне.

Он усмехнулся, выруливая.

— Чтобы понимать свою страну, Вита, нужно быть ее частью. Даже зоркий сокол не увидит того, что нужно, если поднимется слишком высоко. С высоты сводов дворца видно мало…

Остановились прямо на площади, у колодца. Вдруг поймала себя на мысли, что он не зря является центром поселения. Вода- источник жизни среди неприветливой засухи пустыни.

Мужчины в длинных белых юбках фута, с кинжалами джамбия на поясе, сидели на лавках у чайной. Они поднялись нам навстречу — не настороженно, а с тем самым неторопливым достоинством, которое я успела узнать в Йемене.

— Добро пожаловать, странники, — сказал старший, мужчина с серебряной бородой. Его глаза блеснули мягко. — Гость — это дар Аллаха. Вы должны разделить с нами трапезу.

Он не задавал других вопросов- кто мы, откуда. Даже не повел головы в мою сторону- это ведь тоже было проявление неуважения к прибывшему мужчине.

А может все дело в том, что этот оазис был на пути следования торговых караванов. Чужаки здесь были частыми гостями…

Отказывать от трапезы было бы невежливо, да и мы с дороги были голодны. Нас провели в просторный дом с высоким потолком, стены которого были расписаны узорами. Пол устилали ковры, в углу мерцала лампа на батарейках — примета современности среди вековых традиций. Мы сели прямо на ковер, скрестив ноги.

Где- то на заднем плане показались из темных углов, подобно теням, облаченные с ног до головы в бурки женщины… Хамдан проследил за моим взглядом.

— Здесь каждая девочка проходит через «очищение». Так они это называют. На самом деле — это увечье. Женское обрезание. Старый обычай, который передается из поколения в поколение. Они верят, что только так сохраняется честь семьи.

Я почувствовала, как во мне поднимается холод.

— Это… это делают и сейчас?

Он кивнул.

— Да. Даже сейчас. И каждый раз, когда я слышу об этом, во мне все восстает. Я видел женщин, которые всю жизнь несут эту боль. Они улыбаются, они молчат… но это молчание громче любых слов.

Он взял кусок хлеба, но так и не притронулся к еде.

— Я не могу принять, что такая жестокость называется «традицией». Традиция должна хранить человека, а не ломать его. Я мечтаю, чтобы однажды это прекратилось. Чтобы дочери этих земель росли свободными от страха и боли.

Я смотрела на него, и в этот момент он показался мне другим — не просто тщеславным правителем. Его голос был полон силы, словно он говорил не только для меня, но и для целого народа.

— Ты думаешь, это возможно? — спросила я тихо.

Он встретил мой взгляд.

— Возможно. Но такие камни сдвигаются медленно. Нужно время. И нужны те, кто не боится сказать: «Хватит». Пока сознание самих этих женщин к этому не готово… Бесправные, полностью полагающиеся на волю мужчин, лишенные права на удовольствие… Они, как сосуд— если не заполнить его до краев раскаленным маслом тяжкого быта и труда, в пустоте поселится злой джинн… С содроганием женского естества она вспомнила одну из жутких, варварских традиций этих земель— обрезать часть женских половых органов при рождении… Даже ей, не знавшей истинной ласки мужчины, это казалось жутким и кощунственным… Горестно сглотнула…

Из размазанных теней, словно бы мазков импрессиониста, четкими контурами вырисовались их силуэты… Женщины принесли большие подносы: на одном ароматный рис с изюмом и специями, на другом — тушеная баранина, обложенная овощами, и хрустящий свежий хлеб малуж.

Посмотрела на Хамдана недоуменно. Приборов не было.

— Нас оставили вдвоем, дав возможность подкрепиться. Можешь открыть лицо, Вита. Смотри на меня и повторяй. Есть надо руками.

Хамдан уверенно отщипывал хлеб, зачерпывал им кусочки мяса, смешивал с рисом. Я повторяла за ним — сначала неловко, потом с каким-то детским удовольствием. Еда пахла тмином, кардамоном, жареным луком; рис был мягким, баранина таяла во рту. Здесь, в оазисе среди пустыни, мне казалось, что вкуснее еды я не ела никогда…