Из восьми комнат отапливались только три, да и то так, что снимать шубы и пальто было рискованно. Не раздеваясь, сотрудники сидели по четверо за столом. Каждому наверняка было неудобно чертить, но Глебу Максимилиановичу показалось, что делали они это со старанием и охотно.

Он стал знакомиться, расспрашивать о житье-бытье. Яркая молодая женщина, особенно привлекшая его внимание, отшучивалась:

— Все прекрасно-расчудесно! Вместо часов у меня градусник. Прихожу с работы, растапливаю «буржуйку», нагоняю до плюс трех — валюсь спать... Утром приоткрою глаза: «Ага! Минус три — пора подниматься»...

За дверью послышался густой женский голос:

— Ликуйте, совбуры! Праздничный обед готовится: суп с кониной и пшеном. Ох!.. — женщина вошла, смутилась, узнав Глеба Максимилиановича.

— Здравствуйте, Вера Вячеславовна! Совсем запамятовал, что и вы здесь трудитесь... Что это за слово вы употребить изволили — «совбуры»?

— А!..— Она еще больше покраснела. — Прилипло! Извините, пожалуйста! Очень модное теперь — «советские бюрократы» означает.

— Гм... Работаете?

— Работа очень интересная. Все здесь увлечены. Вот она, — Вера Вячеславовна указала на ту молодую женщину, которая рассказывала только что, как она живет по градуснику вместо часов. — Не слушайте вы ее! Всю ночь просидела над картой высоковольтных сетей. Срочно пришлось переделывать. Уснула под утро, за столом. И вообще... Валентина Михайловна Дыбовская известна тем, что блестяще окончила политехнический институт...

— Так же, как вы, Вера Вячеславовна!

— Я на три года раньше и по другой специальности. Да не обо мне речь. Валентина Михайловна — одна из первых десяти женщин, ставших у нас, в России, инженерами-электриками.

— Да-а? — Заинтересовался Кржижановский. — Кто же вас учил?

— Шателен, Миткевич, Вологдин, Байков...

— Ого!

— ...Розинг... Знаете?

— Ну как же! Тот, что еще в седьмом году запатентовал прием изображения на расстояние с помощью электронно-лучевой трубки — электрическую телескопию, или дальновидение, как теперь называют?

— Да, он.

— Трудненько вам, должно быть, приходилось?

— Не говорите! Почти все вокруг — и знакомые и родные — считали меня авантюристкой, были шокированы, называли сумасшедшей. Еду как-то из Питера домой на каникулы, естественно, в вагоне разговоры с попутчиками, расспросы — кто да что? Как узнали — тут же ахи, охи... В следующий раз пришлось медичкой отрекомендоваться.

— Ну, а теперь-то как? Не жалеете?

— Что вы, Глеб Максимилианович?! Это счастье — такая работа! Каналы проектируем, гидростанции... Хлопок будет! Сады вместо пустыни!..

«Какие замечательные люди идут работать к нам! — радовался Глеб Максимилианович, возвращаясь в Садовники. — В сущности, каждый человек замечателен, только до поры не открыт тобой... Надо — надо! — открывать людей для себя и для других вот так же, как Вера Вячеславовна открыла мне эту женщину. А сама-то она, Вера Вячеславовна Александрова-Заорская!.. Великолепно закончила экономический факультет, работала в Туркестане с Александровым. Верхом на лошади объездила Тянь-Шань, истоки Нарына, Иссык-Куль, исследовала возможность создания водохранилища на Сырдарье, мечтает об орошении и развитии края. Ведь они же — и муж и жена Александровы — просто влюблены в те места, в горы, в озера. Вместе составили весьма и весьма солидный том «Промышленные заведения Туркестанского края», который теперь ох как пригодится нам... Вера Вячеславовна успешно работает в нашей Туркестанской группе, а еще она — хозяйка в доме... а еще — мать... Надо — надо! — подходить к каждому человеку, как к нераскрытому гению. Только так! И чем больше людей откроешь, тем значительнее, крупнее ты сам, тем удачнее твоя собственная жизнь. Позвольте! Позвольте! А-лек-сан-дров... Вот в ком вопрос. «Быть или не быть?» Не агитацией, не уговорами призывать к вдохновению ученых коллег... Делом их зажигать! Ускорить доклад Александрова! Во что бы то ни стало! Поторопить. Растрясти его. Растормошить. Сколько можно откладывать? Время не терпит. Гм... Время никогда не терпит, а теперь в особенности».

И вот наконец наступает поистине исторический день — третье апреля.

Вообще, день как день. Так же матерятся ломовики в Кривоколенном переулке. Так же неистово лупит в окна весеннее солнце, обнадеживая, ободряя людей, изнемогших в ожидании тепла. По-прежнему голодно, неспокойно и в столице и за ее пределами. Западный фронт — упорные бои под Речицей. Юго-Западный — бои с переменным успехом. Кавказский — ничего существенного под Новороссийском, противник обстреливает Петровск с моря. Туркестанский — отбито несколько селений. Восточный — все части белых эвакуированы из форта на полуострове Мангышлак...

В этот день приглашенный Глебом Максимилиановичем профессор Александров выступает на заседании Комиссии с докладом «О программе экономического развития Юга России». Как будто бы ничего особенного, довольно скучное название. Почему же этот день, это событие войдут в жизнь Глеба Максимилиановича — да и не только в его жизнь — большим, настоящим праздником?

С Александровым Кржижановский познакомился по работе в Комитете государственных сооружений два года назад, когда Иван Гаврилович приехал из Петрограда и возглавил отдел проектов Водного управления.

Этот худощавый, но плотный сорокапятилетний атлет, казалось, был соткан из мышц и порывов. Громадные усы почти заслоняли «зеркало души». Сразу обращало на себя внимание благородство и интеллектуальное изящество этого человека. Одновременно в разговоре с ним открывалась разносторонняя его одаренность, а после двух-трех встреч уже привлекала размашистость замыслов, дерзкая энергичность и яркость мечтаний. Словом, ты убеждался, что перед тобой одна из тех цельных и широких русских натур, в которых так счастливо сочетаются, дополняют друг друга чувства и разум.

Вырос Иван Гаврилович в небогатой трудовой московской семье. Никаких особых происшествий или потрясений в детстве не припомнит, если, впрочем, не считать, что мать его — хористка Большого театра — вдруг распрощалась с искусством, оставила трехлетнего Ваню на попечение бабок и следом за отцом-фельдшером укатила «на турецкую кампанию» — сестрой милосердия.

Все остальное было обычно — обычный для «разночинца» путь. Реальное училище. Потом четыре года в Техническом — лучшем инженерном учебном заведении России. Три года в Московском инженерном училище Ведомства путей сообщения. Практика на строительстве дорог, мостов, на Глуховской мануфактуре — в слесарном и токарном мастерстве, наладке, приведении в действие паровых машин и котлов, насосов и вентиляторов. Лекции Жуковского, Патона, Каблукова, Рерберга, Чаплыгина...

Но пожалуй, не меньшую, а быть может, и большую роль в жизни Александрова, в раннем определении призвания сыграли не светила науки с громогласными — на весь мир — именами, а скромный, никому не ведомый учитель.

Об этом сам он, Иван Гаврилович, рассказывал Глебу Максимилиановичу:

— Из всех предметов в реальном училище меня привлекали только два: математика и география, особенно география. Ее преподавал Янчин — личность своеобразная! Уроки его были живым ознакомлением с миром — он приносил растения, камни, картины, приборы, карты. А его речь буквально завораживала меня. Прибавьте еще глубокое понимание детей и справедливость, доходившую до щепетильности. Да-а... Он умер внезапно, когда я был в шестом классе. Я рыдал как ребенок на панихиде по нем, точно терял самое близкое, самое дорогое — терял непоправимо, обидно, невозвратно...

Что бы потом ни делал инженер высшего ранга, «инженер божьей милостью» — проектировал уникальные мосты через Волгу, Неву, Москву или строил их, как памятники искусства, возводил плотины в селах Тамбовщины или учил этому других в институтах Петербурга, вел изыскания для отечественной хлопковой базы на Сырдарье или доказывал бесценность рек Средней Азии не только для орошения, но и для энергетики, — что бы потом ни делал Иван Гаврилович, всегда, во всех его оригинальных и остроумных решениях сами за себя говорили математика и география: сочетание точного расчета с красотой и богатством земли, гармония науки и природы, увлеченность техникой и любовь к родине.