Но едва взгляд Акмана скользнул в сторону, как пересёкся с чужим.

Сергей смотрел прямо, открыто, и вдруг улыбнулся. Тихо наклонился к Киссинджеру и что-то прошептал.

"Вот и началось…" – Акман сдержал тяжёлый вздох.

Не было сомнений – он просил разрешения подойти.

Но всё оказалось ещё неприятнее. Подойти Сергей решил не один. Рядом с ним двинулся сам Киссинджер.

"Потрясающе. Теперь и не отвертеться."

Если бы Платонов подошёл один – можно было бы обменяться короткими вежливыми фразами и, сославшись на звонок, тихо раствориться в толпе. Но присутствие Киссинджера превращало это в минное поле.

В зале, полном слухов и взглядов, любое неосторожное движение могло стать предметом обсуждения. Одно не так сказанное слово – и завтра заголовки запестрят чем-то вроде: "Акман проигнорировал Киссинджера".

Хруст бокала в руке прозвучал громче, чем хотелось. Время, казалось, сгущалось – звуки музыки стали вязкими, словно проходили сквозь вату.

И вот – шаги. Два силуэта приближались. Под мягким светом люстр блеснули очки Киссинджера, рядом – ровная осанка Платонова, спокойная, уверенная походка.

Акман выпрямился, собрал лицо в привычную маску приветливости, а внутри – тяжёлое предчувствие: разговор этот простым не будет.

Первым руку протянул Киссинджер – сухую, тёплую, чуть дрожащую от возраста, но с силой, которой не ослабевает уверенность.

– Так значит, вы и есть Акман? Много слышал. Генри Киссинджер.

В ответ – отточенная, вежливая улыбка, холодная, как сталь бокала с вином.

– Для меня честь, сэр. Уильям Акман.

– А это Сергей Платонов, – добавил Киссинджер, оборачиваясь. – Очень помог в деле "Теранос".

Молодой человек слегка наклонил голову, свет от люстр дрогнул на его лице, отражаясь в глазах тёплыми бликами.

– Следует извиниться за грубость, проявленную сегодня.

– Грубость? – в голосе Акмана промелькнуло лёгкое недоумение.

– На сессии днём… позволил себе излишнее рвение, – продолжил Сергей с мягкой улыбкой. – Попросил другого участника уступить мне очередь, чтобы задать вопрос. Волнение пересилило воспитание. Если это показалось неуважением – прошу прощения. Любопытство иногда управляет сильнее рассудка… стараюсь исправляться, но выходит не сразу. Возможно, когда-нибудь опять оступлюсь – надеюсь, отнесётесь с пониманием.

Тон вежливый, мягкий, но под ним что-то звенело – тончайшая сталь за бархатом. Акман моргнул. Извинение звучало почти идеально – но словно между строк пряталось другое послание:

"Так будет и впредь. Привыкай."

Не угроза – скорее предупреждение, оставленное на краю улыбки.

Киссинджер, стоявший рядом, отнёсся к этому с лёгкостью, будто не заметив подводного течения.

– Ха-ха, у этого парня язык прямее стрелы. Сначала удивляет, потом начинаешь ценить. Не держи на него зла, Уильям.

– Что вы, – ответ прозвучал гладко, почти музыкально. – Молодость без ошибок не бывает. И, признаться, в своё время совершал такие же.

– Вот как? – оживился Киссинджер, с интересом глядя то на одного, то на другого. – Тогда, возможно, стоит поделиться опытом. Этот молодой человек недавно запустил активистский фонд. Хочет услышать совет от старшего коллеги.

Отказаться – значило бы задеть Киссинджера, а значит, половину присутствующих в этом зале. Акман выдохнул коротко, почти незаметно.

– Совет… слишком широкое понятие. С чего бы начать?

– Тогда пусть задаст вопрос сам, – предложил Киссинджер, оборачиваясь к Платонову.

Акман внутренне скривился. Все эти разговоры он уже знал наизусть: одинаковые формулировки, пустые рассуждения о стратегиях, рисках, дисциплине. Достаточно открыть поисковик – и вот тебе десяток таких ответов.

Но вместо привычного запроса прозвучало нечто иное. Сергей чуть усмехнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем веселья.

– Может, вопрос покажется неблагодарным, – начал он негромко, будто сам к себе, – но после "Тераноса" многие стали говорить, будто к моему имени теперь прилип некий "премиум". Что бы ни сказал – сразу внимание. Что бы ни сделал – оценят не результат, а звучание имени.

Слова ударили в воздух, как лёгкий удар хлыста. Акман едва заметно приподнял бровь.

"Премиум"…

Знакомое слово, слишком знакомое. Так называли и его собственную тень – "премию Акмана", которой оправдывали успехи и провалы, списывая всё на влияние имени, а не на умение. Не комплимент, а насмешка вежливых врагов.

– И вот в этом положении, – продолжал Сергей, – любая ошибка превращается в приговор: "Провалился, несмотря на премиум." Сомнение жжёт изнутри. Как с таким жить? Как не потерять уверенность?

Киссинджер понимающе кивнул, его лицо смягчилось.

– Да, молодой человек, это вполне закономерный страх.

Но в ушах Акмана эти слова звучали иначе.

Не вопрос. Не просьба. Испытание. Тонкий вызов, брошенный не громко, а с точностью хирурга.

Губы его дрогнули, глаза сузились. "Провокация?" – мелькнула мысль, как вспышка лезвия под светом люстры. И вечер, ещё мгновение назад казавшийся утомительным, вдруг наполнился новым электричеством – острым, холодным, пахнущим предстоящей схваткой.

Платонов говорил негромко, но каждое слово вонзалось в память, будто острый нож в мягкое дерево. Его упоминание о "провале, несмотря на премию" лишь скользнуло по поверхности, но задело чувствительное место – свежий шрам на репутации Акмана.

Всего пару недель назад тот устроил громкую презентацию под названием "Великий обман", где разоблачал тайную подноготную компании "Гербалайф". Тогда он уверял, что корпорация заманивает бедных и иммигрантов в свои сети под вывеской "оздоровительных клубов", а на деле наживается на них, скрывая истинные финансовые махинации.

Но рынок словно посмеялся в ответ. Акции "Гербалайф" взлетели на четверть — с пятидесяти четырёх до шестидесяти семи долларов. В воздухе витала насмешка, едкая, как запах дешёвого кофе в коридоре фондовой биржи. Финансовые аналитики, трейдеры, журналисты – все вдруг нашли повод шептать с ухмылкой: "Даже премия Акмана не спасла".

Шум стоял такой, будто ветер метался между башнями Уолл-стрит, принося обрывки злых сплетен.

"Может, просто слишком остро всё воспринимается?" – мелькнула мысль. Недавний провал стал занозой под ногтем – и теперь любое прикосновение отзывалось болью.

Киссинджер, сидевший рядом, положил ладонь на стол и сказал спокойно, словно учитель, что объясняет усталому ученику:

– Не стоит обращать внимания на этот шум. Чем выше потенциал человека, тем громче вокруг него гомон.

Акман улыбнулся – безмятежно, почти с оттенком снисхождения. Его голос звучал ровно, будто натянутая струна:

– Кто боится поражений, тот никогда не начнёт. Любое достижение – это дорога через ошибки. Да, смеяться будут, указывать пальцем, но в конце концов значение имеет только результат. Победа сама заглушит смех тех, кто сегодня потешается.

Эти слова повисли в воздухе, как раскалённый металл, а Сергей Платонов будто вслушивался в их звон. Только выражение лица его стало мрачнее, тень прошла по чертам.

После короткой паузы он медленно заговорил, и в голосе прозвучала усталость, почти исповедь:

– Если честно… даже с делом "Теранос" мне, возможно, просто повезло. Когда впервые услышал о Холмс, сомневался. Идея казалась правдоподобной: "Эппл" в медицине, бывшие топ-менеджеры "Эппла" в команде… Хотелось верить, что успех можно пересадить из одной отрасли в другую, как здоровое сердце. Тогда удалось вовремя заметить обман, но что, если это была лишь удача? Сейчас опять повезло увидеть правду. А если больше не смогу? Это давление…

Киссинджер взглянул на него с мягкой жалостью:

– Бремя, должно быть, тяжёлое.

Акман чуть заметно усмехнулся. Теперь суть происходящего стала прозрачной, как ледяная вода. Сергей Платонов не просто жаловался – он испытывал.