– Нет, сэр. Удерживается на отметке в пятьдесят долларов. Ни падения, ни признаков слабости, – ответил портфельный менеджер, глухо кашлянув в паузе.

Морщины на лбу Акмана углубились. Он ожидал, что Herbalife уже рухнет, как карточный домик. Обвинения в создании пирамиды, громкие заявления, отчёты, расследование Федеральной торговой комиссии – всё это должно было пробить брешь. Но акции просели всего на десять долларов.

Если бы не вмешательство Айкана…

Сейчас всё должно было бы быть иначе. Вместо этого компания стояла на ногах, будто подпитанная упрямой уверенностью противника.

– Значит, затяжная война, – произнёс он вполголоса.

– Похоже на то.

Это не радовало. Акман не из тех, кто распыляется – его фонд работал узко и точно, как хирургический скальпель. Менее десятка активов, зато каждый под жёстким контролем. Но в прошлом году с торговыми домами вышла осечка – убыток, тяжёлый и громкий. Теперь нужно было победить, отыграть позиции. Herbalife застыла, не двигаясь ни вверх, ни вниз, и время уходило, будто песок сквозь пальцы.

Он уже собирался задать следующий вопрос, когда через прозрачную стену конференц-зала заметил, как у дверей появились двое – менеджер и трейдер, отвечавшие за Allergan.

– Заканчиваем на этом, – бросил Акман, отодвигая бумаги.

Следом за хлопком закрывающейся двери в воздух ворвался новый отчёт – и запах свежей бумаги, и лёгкая дрожь в голосе аналитика.

– Ситуация тревожная, сэр. Кто-то активно скупает пакеты акций Allergan. Ежедневно проходят крупные ордера, цены растут – уже плюс шесть процентов, а теперь подключились импульсные трейдеры, и рост ускоряется.

На стол легли распечатки графиков с зелёными свечами, тянущимися вверх.

– Поначалу закупались осторожно, через опционы, скрытно, – продолжил менеджер, – а теперь действуют открыто, будто нарочно поднимают шум. Готовы терять деньги, лишь бы толкнуть рынок вверх. Неясно, зачем.

Акман замер. В голове вспыхнуло одно имя. Сергей Платонов.

– Следите за движением акций. И держите взгляд на Pareto Innovation. Скоро они проявятся, – произнёс он негромко.

Менеджер колебался.

– Вы уверены, что это Платонов?

После саммита за ним наблюдали особенно пристально. Всё, что касалось его черного лебедя, инвестиций в Эболу и прочих рискованных выходок, было известно вдоль и поперёк. Но как раз из-за этого вера в его здравомыслие таяла.

– Его инвестиции в Эболу были чистой авантюрой, – осторожно заметил менеджер. – Просто повезло.

Акман усмехнулся.

– Повезло, говорите?.. – в голосе звучала едва заметная насмешка. – В этом деле нельзя недооценивать удачу.

Он знал таких, как Платонов. Людей, которые смотрят в самую пропасть и делают шаг вперёд. Обычные инвесторы ждут, пока вероятность успеха поднимется до девяноста девяти процентов, а такие, как он, делают ставку на один единственный шанс. И этот один процент способен взорвать рынок.

Платонов рискнул открыто, выставив на всеобщее обозрение свою ставку. Малейшая ошибка – и его бы растерзали в прессе, превратили в посмешище. Но ставка сработала.

– И всё же, – пробормотал аналитик, – шанс провала был выше. Просто удача…

– Удача, – повторил Акман и медленно покачал головой. – Везение – самое опасное оружие на Уолл-стрит.

Холодная улыбка едва тронула его губы. Слишком уж настойчиво этот русский врывался в поле зрения, как тень, скользящая за плечом. С каждым шагом становилось яснее – их пути пересекутся вновь. И в этом столкновении нельзя было позволить Платонову разрушить планы по Allergan.

Информационная война начинается задолго до первого выстрела. Кто первым получит сведения – тот и победит.

Решение уже созрело. Пора встретиться лицом к лицу.

В этот момент дверь в переговорную приоткрылась, и в комнату просунулась голова секретарши.

– Господин Платонов прибыл.

В воздухе повисла короткая пауза – густая, как перед грозой. На лице Акмана мелькнула тень улыбки.

Охота начиналась.

***

Ровно в четыре пополудни на Седьмой авеню выросла перед глазами стеклянная громада – небоскрёб, в котором обитал один из самых известных хищников с Уолл-стрит. Воздух вокруг дрожал от осенней прохлады и гула машин, а с верхних этажей, где солнце уже пряталось за стеклом, веяло холодным светом и безупречной властью. Именно здесь располагался офис фонда "Мэверик", принадлежащего Биллу Акману.

От блестящих панелей вестибюля отражались шаги – звонкие, уверенные, как удары секундной стрелки. Взгляд сразу нашёл табло этажей: "Maverick Investment, 40F". Название будто само дышало самоуверенностью. "Мэверик" – вольный дух, тот, кто идёт наперекор стадности. В этом слове таилась суть хозяина здания.

Лифт мягко вздохнул, когда двери раскрылись, выпуская на сороковом этаже облако прохладного воздуха с лёгким ароматом полированного дерева. Перед глазами раскинулась просторная приёмная: стеклянные стены до потолка, за ними – мраморный горизонт Нью-Йорка, сверкающий под хрупким октябрьским солнцем. На стене – крупная инсталляция из металла и света, сдержанная, но безупречно дорогая, как галстук, подобранный к безупречному костюму.

Навстречу шагнула женщина – секретарь Акмана, высокая, аккуратно собранные волосы, холодная вежливость в голосе:

– Господин Платонов?

– Да, верно.

– Пожалуйста, подождите здесь.

Она исчезла, оставив запах духов с нотками жасмина и стеклянную тишину, нарушаемую только низким гулом кондиционеров. Ожидание тянулось лениво, как растянутый аккорд. Всё происходящее чувствовалось нарочно: показать, кто задаёт темп, кто здесь хозяин пространства.

Наконец, секретарь вернулась:

– Можете пройти.

Следом за ней – коридор, пропитанный запахом бумаги, кофе и денег. Не в буквальном смысле, но именно денег – того особого их аромата, который источают успешные сделки и человеческое тщеславие.

Она остановилась у стеклянных дверей. За ними находился кабинет генерального директора – не просто кабинет, а почти сцена. Прозрачные стены делали всё внутри видимым, будто Акман наслаждался ролью под светом прожекторов. Внутри он разговаривал с подчинёнными.

Картина выглядела безупречно продуманной. Всё – от позы до расстановки людей – будто было частью спектакля. Очевидно, о визите уже сообщили, но он не стал прерывать разговор. Слишком уж демонстративная небрежность, чтобы быть случайностью.

Когда дверь наконец отворилась, секретарь произнесла:

– Господин Платонов прибыл.

Однако хозяин кабинета не поднял глаз. Он лишь бросил короткий взгляд на своих аналитиков, словно ловил в их лицах едва заметное дрожание – страх, удивление, растерянность. Проверял, не сорвало ли кого-то.

Смысл происходящего становился ясен: проверка на утечку. На прошлой встрече Сергей Платонов успел намекнуть, что кое-что знает о тайнах Акмана. Тот, похоже, решил удостовериться сам.

В воздухе повисла густая тишина, пропитанная запахом свежего кофе и тонким электрическим гулом. Всё внутри подёргивалось лёгким напряжением, будто перед грозой. И казалось – вот-вот что-то начнётся.

Акман выстроил сцену с холодной точностью – словно режиссёр, наблюдающий за труппой сквозь стекло. Каждый взгляд, каждое движение подчинённых под прицелом его внимательных глаз. Всё ради одного – поймать тень сомнения, слабое дрожание зрачков, едва заметный след утечки. Но игра вышла пустой. Все нужные выводы он сделал ещё до этого дня.

Когда кабинет опустел, воздух стал гуще, будто в нём остались следы чужого дыхания. Акман наконец повернулся и с сухой вежливостью произнёс:

– Давненько не пересекались. Присаживайтесь.

Жест в сторону дивана у стены был почти небрежным, но выверенным до миллиметра. Здесь, а не за длинным столом, где виден только торс, можно было рассмотреть собеседника целиком – позу, движения, мельчайшие реакции. Всё это Акман собирал, как аналитик – данные.