***
По всей стране начали происходить сцены, достойные абсурдного театра.
Самолёт, летевший в Вашингтон, срочно повернул назад – у пассажира пошла кровь из носа. Ни температуры, ни поездок в Африку у него не было. Но кровь – это ведь симптом, не правда ли?
В новостях:
– Школа закрыта – родители требуют, потому что директор недавно вернулся из Южной Африки.
До очага эпидемии оттуда было больше шести тысяч километров. Но расстояние не имело значения, когда паника шептала в ухо: "А вдруг?"
А где-то в другом штате человек позвонил в скорую, пожаловался на ломоту и озноб. В разговоре упомянул, что родом из Мали – и через час к его дому подъехали люди в белых костюмах, блестящих под прожекторами.
Так страх, бесшумный и липкий, расползался по стране, оседая на ладонях, новостных лентах и стеклах телевизоров. Эбола давно перестала быть вирусом. Она стала зеркалом – отражением того, как легко цивилизация превращается в толпу.
В метро Нью-Йорка, среди запаха металла, старого бетона и сквозняков, пахнущих пылью и человеческим страхом, случилось странное. Женщина из Гаити внезапно согнулась пополам и её вырвало прямо на плитку перрона. Через несколько минут станцию оцепили, объявили карантин, и шум подземки затих, словно кто-то выключил звук у живого города.
Эта сцена, случайная и вроде бы мелкая, стала искрой, подожгшей целую страну. В новостях заговорили о новой болезни, о "заражённых с юга", о "чёрном континенте". Люди перестали различать Африку, Центральную Америку и Карибы – всё слилось в одно тревожное пятно. В людских умах Африка превратилась в источник заразы, а страх перед чернокожими стал едва ли не повседневным.
Но ведь почти тринадцать процентов жителей страны – темнокожие. И чем громче росла паника, тем острее становилось это безумие.
В сети разлетелись фотографии. Одна из них стала символом нового страха – женщина в метро Вашингтона, полностью закутавшаяся в защитный костюм, плотный, шуршащий, будто пластиковая броня. Позже выяснилось: на ней был настоящий химзащитный костюм, такой, какие носят специалисты при утечке токсинов.
Она была не единственной. В аэропортах начали мелькать фигуры, похожие на пришельцев – люди в герметичных комбинезонах, в масках, с очками, запотевшими изнутри. Конечно, таких было немного, но фотография врезалась в память, и уже через неделю костюмы расходились в интернет-магазинах как свежие пирожки. Цена превышала две тысячи долларов, но склады пустели быстрее, чем успевали подвозить новые партии.
Тогда правительство сделало громкое заявление:
– Назначается премия в один миллион долларов за лучший проект защитного костюма нового поколения…
Пока массы паниковали, были и другие – те, кто смотрел на происходящее с холодным интересом. Люди из мира финансов, у которых в памяти ещё звучал голос Сергея Платонова, прозванного "Пророком пандемий".
– Как такое возможно?.. – удивлялись они, вспоминая его предупреждения.
Когда-то Платонов говорил о первых признаках грядущей болезни, но тогда ему не поверили. Казалось, крупная эпидемия в США – невозможна. И формально скептики были правы: в тот момент было подтверждено лишь четыре случая заражения – первый пациент по имени Стэнли, две медсестры и один врач.
Четыре человека. Смешно называть это пандемией.
Но Платонов и не говорил, что пандемия начнётся "сейчас". Он называл это "предупреждением". И его внимание было направлено не на медицину, а на экономику – на то, как страх и паника двигают рынком.
И угадал.
Акции двух фармацевтических компаний, занятых разработкой вакцины от Эболы, взлетели почти на пятьдесят процентов. Авиакомпании и отели, наоборот, потеряли десять. Всё закономерно, предсказуемо.
Но был и один неожиданный победитель – малоизвестная фирма, производившая защитные костюмы. Её акции, ещё недавно стоившие семь долларов, за день поднялись до тридцати. По всей стране мелкие предприятия по производству масок, фильтров и перчаток выпускали пресс-релизы о "двукратном росте производства", словно хор робких голосов, стремящихся не упустить волну.
Крупные инвесторы не спешили считать прибыль. Они понимали, что дело не в ней. Платонов не называл это "шансом заработать", он говорил о тревожном знаке. О том, как рынок реагирует даже на крошечный толчок страха.
"Через несколько лет, – говорил он на той встрече, – может начаться настоящая воздушно-капельная пандемия. И тогда рынок качнёт, как во время финансового кризиса."
Если при четырёх пациентах всё рушится до такой степени – что будет, когда придёт "настоящий" шторм?
Сергей Платонов предупреждал: когда это случится, капитал будет лихорадочно метаться между паникой и спекуляцией. Нужно готовиться заранее. Увеличивать инвестиции. Держать нерв.
Игнорировать такое предостережение никто уже не мог.
Когда появилась весть о первом пациенте, телефоны в инвестиционных фондах начали разрываться. Крупные игроки требовали увеличить ставки, вкладывать больше, сильнее, быстрее. Целевой фонд в 2,3 миллиарда долларов был превышен ещё до того, как кто-то понял, что происходит.
И всё это началось с одной женщины в вагоне метро, где пахло ржавчиной, потом и холодным страхом, распространившимся быстрее любой болезни.
***
– Как насчёт продлить срок до трёх недель? – спросил человек с обеспокоенным лицом.
Перед глазами стоял Грей – исполнительный трейдер, тот, кто не придумывает стратегию, а механически превращает приказ в сделку. Его задача – аккуратно и незаметно "влить" крупную позицию, чтобы не потрясти рынок. Руки его были в паре тонких перчаток, под пальцами шелестели распечатки с котировками; в уголке комнаты дёргалась стрелка настенных часов.
Ранее Грею было поручено незаметно накапливать пять процентов в "Аллергане" – фармацевтической мишени Акмана. Это был первый ход в подготовке к столкновению с ним.
– За неделю двигаться почти нереально, – ответил Грей, голос ровный, но в нём слышалась усталость от вечных сроков.
Щёлканье языком – недовольный звук. В мыслях пробежала тёплая, горькая вспышка воспоминаний о Хаксли – о человеке, который в прошлой жизни был лучшим "правой рукой": инстинкт у него был точный, движения – молниеносные. Сейчас Хаксли всё ещё "набивал руку" на Морган Стэнли; сюда не привлёк его – рано. Пока что опорой служил Грей, рекомендованный "Голдманом".
– Так ты утверждаешь, что совсем невозможно? – прищурился работодатель.
– Не совсем. Если цель только накопить – можно, – признал Грей. – Есть экстремальный вариант – смести бумаги через дарк-пулы. Но тогда кто-то наверняка заметит.
Возможность оказаться "пойманными" мелькнула в воздухе, как искра. Их ловкость не должна была привлекать чьего-то взгляда – особенно такого, как у Акмана. Но мысль о том, что обнаружение может сыграть на руку, вызвала тихую улыбку.
– Тогда оставим неделю, – прозвучало спокойно.
– Простите? – удивлённо переспросил Грей.
– Пусть будет неделя. Поймать – тоже вариант. Только чтобы поймали не те, — добавил хозяин кабинета.
В этот момент в дверь постучали. Секретарь выглянула, губы сжаты в деловой улыбке:
– Из Катарского инвестиционного управления прибыли. Ждут в переговорной.
Встав, хозяин кабинета бросил короткое распоряжение Грею:
– Пояснения потом. Важно, чтобы заметили не другие силы. Выполни распоряжение.
Грей кивнул; вокруг пахло кожей кресел и лёгким шлейфом одеколона. Никого не было времени задерживать – с тех пор как разгорелся кризис с Эболой, паузы не существовало: институты и суверенные фонды стекались, как птицы на корм.
Войдя в переговорную, взгляд упёрся в мужчину с загнутыми уголками толстого досье – представитель Катарского инвестиционного управления. Лист бумаги в его руках шуршал, словно лен; глаза пробежали по столу, затем мужчина сделал попытку встать и подать руку в знак приветствия.
