Вдоль стен были вмонтированы прозрачные капсулы, подсвеченные изнутри тем же мертвенно-синим светом. В первой из них застыло существо, похожее на птицу. Его тело, изящное и хрупкое, было покрыто кристаллическими перьями, переливавшимися даже в тусклом свете. Оно застыло в вечном крике — клюв был широко раскрыт, а тонкие крылья неестественно выгнуты в предсмертной агонии. Под капсулой виднелась табличка с инопланетными символами и выгравированным номером: 047.

Я моргнул, пытаясь отогнать образ, но следующая капсула была уже перед нами. В ней, свернувшись, плавало в криогенном тумане насекомоидное существо с фасеточными глазами размером с мой кулак. Его лапы-жнецы были прижаты к голове в жесте, который невозможно было истолковать иначе как ужас. Номер: 112.

Капсула за капсулой. Амёбообразная форма жизни, застывшая в процессе деления. Гуманоид с тремя парами рук, скрюченных в защитном жесте. Существо из чистого кремния, похожее на живую, страдающую статую. Десятки. Сотни. Коридор казался бесконечным. Это был не научный архив. Это были трофеи. Мемориал геноцида.

И тогда я понял самое страшное. Каждая капсула была не просто особью. Она была целой цивилизацией. Последним представителем.

— Это… это же к’Тарри, — прошептала Крошка, указывая дрожащим пальцем на существо с кристальными перьями. Её голос сорвался. — Из системы Денеба. В моих… в папиных картах говорилось, что они достигли сингулярности. Что они ушли в другую реальность…

Она замолчала. Научная теория, такая красивая и стройная, разбилась вдребезги о жестокую правду, замороженную во льду Плутона.

Мы прошли мимо секции с артефактами, и это ранило глубже, чем ряды мертвых тел. За прозрачной панелью лежала маленькая игрушка, похожая на детскую юлу, сделанная из переливчатого металла. Рядом — музыкальный инструмент, отдаленно напоминающий флейту. Книга с непонятными, элегантными символами на страницах. Эти предметы не просто лежали. Они кричали. Кричали о том, что были уничтожены не просто «виды». Были уничтожены народы. Народы с культурой, искусством, музыкой. С детьми, которые играли в юлу.

Побег. Выживание. Какие наивные, человеческие мысли. А они всё это время, должно быть, просто решали, в какой позе заморозить мой труп для своей коллекции. Мы боролись за свою жизнь, а надо было бороться за право человечества не стать еще одним экспонатом в этом ледяном морге.

«Теперь вы видите», — голос Материни в моей голове стал твердым и острым, как осколок алмаза. В нем не было паники, лишь холодная, всепоглощающая ярость, страшнее любой истерики. «Это не война. Это истребление. Они — космическая саранча. Они не просто завоевывают. Они стирают. И они никогда не остановятся».

За нами с окончательным стуком захлопнулась дверь. Внутри — безнадега в камне. Ледяные стены, от которых веяло могилой. Три койки. Мелкое окошко под потолком.

Так вот она, наша братская могила. Мы и рта не успели раскрыть, как в стене открылся люк, и оттуда на пол лязгнули части моего «Оскара». И мысль вдогонку от одного из тех, в коридоре, полная ледяного превосходства: «Изучено. Бесполезно. Можешь оставить свой панцирь». Люк закрылся. Они отдали его мне, просто чтобы показать, насколько он бесполезен. Какую же ошибку они совершили.

Тишина после «галереи» была почти физической. Она давила, выжимала остатки воздуха из легких. Только мы и облачка нашего пара. Казалось, я слышу, как умирает последняя надежда, которую я тащил с собой еще с Луны. Здесь, в этой камере, она умерла окончательно.

Я подошел к окну. За ним была безжизненная поверхность Плутона под почти абсолютной ночью. Далекое Солнце висело в небе неподвижной бриллиантовой точкой, а рядом с ним — чуть более крупный, но тусклый диск Харона. Их объединенного призрачного света хватало лишь на то, чтобы превратить серую равнину в рельефную карту из теней и полутонов.

Мой мозг, привыкший решать проблемы, анализировать, искать выход, впервые столкнулся с задачей, у которой не было решения. Я был песчинкой. Меньше, чем песчинкой. Я был ошибкой округления во вселенском уравнении, которое Черволицые методично приводили к нулю.

Я сжал кулак и ударил по стене. Звук получился жалким, глухим. Стена даже не дрогнула, лишь впитала мой бессильный гнев.

Крошка свернулась калачиком на самой дальней койке, отвернувшись к стене. Впервые с нашего знакомства она не сыпала научными теориями. Она была сломлена.

— Материня… — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Что нам делать?

Пауза затянулась. Казалось, вечность прошла, пока ее голос снова не наполнил мое сознание.

«То, что делают все живые существа, оказавшись на краю гибели, дитя. Мы выживаем. И мы наносим ответный удар».

— Как? — вырвалось у меня. Я обвел рукой нашу ледяную могилу. — Как?! Посмотрите вокруг! Нас трое! А у них… у них целое кладбище миров! Мой «Оскар» против этого… это просто детская игрушка!

Материня больше ничего не сказала. Её молчание было страшнее слов. Я посмотрел на сжавшуюся в комок Крошку, на ледяные стены, на непроглядную черноту за окном. И впервые в жизни я ощутил не страх, не гнев, а нечто гораздо худшее — абсолютную, всепоглощающую безнадежность. Надежда не просто угасла. Её раздавил масштаб зла, которое я только что увидел.

Я закрыл глаза, но это не помогло. Передо мной, выжженные на сетчатке, стояли они — кристаллические перья, испуганные фасеточные глаза, маленькая инопланетная юла. Бесконечная галерея мертвых душ. И я чувствовал, как падаю в эту бездну вместе с ними.

Холод.

Это первое, о чем я думал, когда просыпался, и последнее, что чувствовал, проваливаясь в тревожный сон. Не просто холод, как на Земле зимой, а абсолютный, всепроникающий холод Плутона. Он жил в стенах нашей камеры, покрывая их коркой колючего инея, который никогда не таял. Он пробирался под тонкую ткань тюремной робы, заставляя дрожать до самых костей.

Здесь, на краю Солнечной системы, отчаяние было таким же осязаемым, как этот холод.

Крошка свернулась на койке в клубок, обхватив колени. Её обычная, почти вибрирующая энергия иссякла, оставив после себя лишь молчаливую детскую фигурку, пытающуюся согреться. Я сидел, уставившись в серую металлическую стену, и в сотый раз прокручивал в голове наше положение. Луна была кошмаром. Плутон был могилой. Здесь даже звезды другие. Далекие, холодные, чужие. Как могильные камни.

Тишину нарушила Материня. Её «голос» не прозвучал в воздухе, он возник прямо у меня в сознании — спокойный, ровный, как гладь безмятежного озера. Этот контраст с ледяным хаосом вокруг был почти физически ощутим.

Пассивное ожидание, дитя моё, равносильно поражению. Мы не ждем конца. Мы создаем новое начало.

Я повернулся, встретившись взглядом с Крошкой. Она тоже услышала. Её глаза, обычно полные научных формул и любопытства, сейчас были просто глазами испуганного ребенка.

Побег с этой базы — бессмысленен, — продолжила Материня, посылая в мой разум образы бескрайней, враждебной пустоты. — Нас перехватят за считанные часы. Но есть иной путь. Сигнал.

В её ментальном послании возникла схема: древняя коммуникационная вышка на поверхности базы. Черволицые — завоеватели, а не археологи. Они используют свою связь, но не тронули оборудование, которое не понимают. На этой вышке есть аварийный маяк Галактического патруля. Это наш единственный шанс призвать силу, которой они боятся.

Крошка тут же села, её апатия испарилась, сменившись лихорадочной работой мысли. «Вероятность успеха? — её голос был тихим и хриплым. — Каков протокол сигнала? Частота? Мощность? Стандартный мультиспектральный код бедствия или что-то более древнее?»

Её мозг ученого включился, как тумблер. Я же, как прагматик, мысленно задал главный, самый простой и самый страшный вопрос: «Где этот маяк?»