— Дураками были, — скептически заметил Кирилл. — Глазели на пьяную компанию и воображали, будто происходит что-то особенное. А компания для того только и собиралась, чтобы надурничку выпить.

— Не кощунствуй, Кирилл! — Юлия из стороны в сторону покачала головой. — Не кощунствуй и не бравируй своим скептицизмом, я все равно не верю, что ты растерял все свои юношеские эмоции. Они просто уснули под бременем забот и тревог, но их легко пробудить. Слышишь, Кирилл? Павел, Клаша Долотова и я приглашаем тебя на свадьбу.

— Меня?! — не скрывая удивления, воскликнул Кирилл. — Клашка Долотова и Павел приглашают меня на свадьбу?

— Да. Тебя и Иву. Как самых давних друзей. Как друзей далекого и чудесного детства.

— Ты что-нибудь понимаешь, Ива? — Кирилл обернулся к жене. — Ты можешь что-нибудь сказать об этом фокусе? — И снова к Юлии: — А ты? Может быть, ты прояснишь, зачем моя персона понадобилась на свадьбе? И какую роль я должен там исполнять — генерала или козла?

Он действительно был искренне удивлен: Селянин, тот самый Селянин, который совсем недавно глядел на него чуть ли не волком и обвинял его во всех смертных грехах, теперь приглашает на свадьбу. Правда, после той стычки в лаве они ни разу не обмолвились о ней ни словом. Будто ничего и не произошло. Встречаясь с Кириллом, Павел вежливо, как и все, с ним здоровался, если было нужно — обращался к нему по какому-то вопросу, и Кирилл при всей своей теперешней подозрительности не мог сказать, что он, хотя бы мельком, почувствовал со стороны Павла явную к себе неприязнь или затаенную враждебность. Может быть, Павел поверил, будто начальник участка Каширов действительно заботился тогда главным образом о вознаграждении шахтеров? Так или иначе, но Кирилл в душе был благодарен Павлу за его молчание…

И все же идти к нему на свадьбу — тут есть над чем подумать. О чем они с Павлом и Клашей будут говорить, какими глазами будут друг на друга смотреть?

Он уже хотел резко и категорически ответить «нет», но что-то остановило его от такого ответа. Возможно, ему не хотелось обижать Юлию — к ней он всегда относился по-доброму, с ней ему нетрудно было находить общий язык. Не исключалось и другое: Кирилл понимал, что в последнее время он все дальше и дальше отходит от людей, замыкается в самом себе. Шахтеры это, конечно, чувствуют. И платят Кириллу тем же — таким же отчуждением, такой же холодностью. А ведь когда-то Кирилл мечтал: он будет инженером особенным, в любом вопросе станет опираться только на рабочих — уж они-то, если к ним подобрать ключик, не подведут, за их спиной — как за крепостью. Черт подери, как же это получилось, что он оказался в какой-то пустоте, которую, казалось, уже ничем не заполнишь?

И Кирилл вдруг сказал:

— Приглашение принимается, Юля. Ради тебя, прекрасная синьорина. И имей в виду: на первый вальс ты приглашаешь тореадора!..

Павел и Клаша немало удивились, когда, приехав после регистрации брака домой, увидели во дворе длинные, уставленные бутылками и всевозможной снедью столы, покрытые белыми, густо накрахмаленными скатертями. Анна Федоровна, в сопровождении двух женщин, ходила вдоль этих столов и что-то переставляла, передвигала, наводила окончательный порядок, а Никитич чуть поодаль сидел под деревом в плетеном кресле-качалке и, наблюдая за женщинами, давал указания:

— Пузатенькие рюмки — к коньяку, те белые стопки — к нашей, «Столичной». А вилки? Чего ж вилки слева кладете? Левши все соберутся, что ли? И как оно можно левой рукой работать, ежели есть правая?

— Положено так, Никитич, — спокойно отвечала Анна Федоровна, не глядя на Никитича. Он, наверное, уже надоел ей своими указаниями, и она старалась не обращать на него внимания. Говорила больше для себя и делала по-своему. — Вилку всегда положено класть слева, а ножик — справа.

— А кем оно установлено такое? — не унимался Никитич. — Царем Митрошкой, когда людей было трошки? Ты мне давай как сподручнее, вот тогда я такую установку восприму и душой, и телом… Огурчики зачем почистили? В нем, в свежем огурчике, весь смак где? В семенах, что ли, или в голом теле? В шкорлупе в нем весь смак, ежели вы хотите знать. Шкорлупу зубами грызнешь — хруст будет, а без нее?

И тут он увидел Павла и Клашу, оторопело разглядывавших сервированные человек на тридцать, если не больше, столы. Не по-стариковски резво вскочил со своего кресла, подбежал к ним и, не давая опомниться, начал поздравлять. А потом подошла и Анна Федоровна, обняла и расцеловала вначале Клашу, маленько счастливо всплакнула, затем прижалась головой к груди Павла и тоже всплакнула. Никитич сказал:

— Чего ж ты слезы-то роняешь, Анюта? У меня, к примеру, все внутри песни поет, а ты… Мы, может, пока тут все свои, сделаем по черепушечке? По маленькой, Павел?

Павел взглянул на Никитича, потом на мать, спросил, глазами показывая на столы:

— А для кого же это все приготовлено? Мы с Клашей почти никого не приглашали: Клаша, ты что-нибудь понимаешь?

— А чего она понимать-то должна? — сказал Никитич. — Тут, брат, без черепушечки никто ничего не поймет, ясно? Как, к примеру, я должен понимать такую штуку: была вот, жила на свете Клавдия Долотова, а потом — бах! — и уже нету Долотовой, есть Селянина. И что оно в сердце моем отцовском должно происходить — ты мне на это ответишь?.. Анюта, Клашка, гости вон первые явились, встречайте…

Виктор Лесняк, горный мастер Степан Бахмутов, Алеша Смута и Петрович вошли во двор, остановились у калитки и начали о чем-то совещаться, поглядывая то на Клашу, то на Павла. У всех у них в руках были цветы, на всех — темные костюмы и белые рубашки с чуть выглядывающими из-под рукавов манжетами. Когда Анна Федоровна, Клаша, а за ними и Павел пошли было им навстречу, Лесняк крикнул:

— Стоп! Замрите! — и, распахнув калитку, скомандовал: — Эй там, на тачанке, аллюр три креста!

И только теперь во дворе появился Федор Исаевич Руденко — огромный, с открытой — во все лицо — улыбкой, в таком же темном костюме и в белой рубашке, воротник которой, казалось, вот-вот треснет на его могучей шее. Впереди себя Федор Исаевич толкал «тачанку» — двухместную детскую коляску с закрытым верхом и обитую внутри кремовым шелком. Коляска была довольно объемистой и громоздкой, но рядом с бригадиром казалась игрушечной — Федор Исаевич возвышался над ней словно Гулливер, попавший в страну лилипутов.

Подкатив коляску к Клаше, он обратился к Лесняку:

— Давай, Виктор!

Лесняк не спеша снял пиджак, также не спеша вытащил из манжет запонки и засучил рукава.

— Начинаем представление группы прославленных иллюзионистов фокусников-шарлатанов! — воскликнул он и запустил в коляску обе руки. — Из ничего, из торричеллиевой пустоты мы запросто извлекаем разные штучки, именуемые… Смута, как эти штучки именуются, будешь разъяснять публике ты. Итак — первое!

В руках у него появился большой целлофановый пакет, на который он дунул, и пакет неожиданно лопнул, издав звук выстрела.

— Внимание, — сказал Алеша Смута. — Дюжина распашонок, дюжина чепчиков, полдюжины сосок и к ним — бутылку «Донского игристого», приготовленного старым казачьим способом. Дайте музыку!

Потом Лесняк извлек из коляски пакет с дюжиной простынок, детское одеяло, резинового дельфина, две или три пары крохотных туфелек и в завершение — настоящую шахтерскую каску с прикрепленной на ней новой, покрытой черным лаком «головкой». На металлической пластинке, искусно вделанной в «головку», были выгравированы два белых аиста и надпись: «Будущему шахтеру от предков».

Все извлеченные из коляски подарки Лесняк передавал Клаше, и она, нагруженная ими до самого подбородка, стояла растроганная и немного смущенная, поглядывая то на Павла, то на Федора Исаевича, то на Никитича, словно спрашивая у них, что она должна делать с этими подарками и что она должна делать вообще?

Помог ей Алеша Смута. Указав на коляску, он сказал:

— Можно грузить назад. А теперь от имени всех нас я должен тебя поздравить, Клаша Селянина, и должен тебя поцеловать. Не один раз, конечно, а соответственно количеству прибывших сюда типов. Вот этих типов, которые стоят с открытыми ртами, завидуя моему счастью.