— Фонари все-таки светят, — сказал Тарасов. — А тут темно, как в заброшенной шахте. Год, а то и два пройдет, пока на стол положат рабочие чертежи. Год, а то и два, товарищи! И это только начало крестного пути новой машины. Сделают их две-три штуки и начинают испытывать. И опять проходят годы. Не месяцы, а годы — четыре, пять лет канет в вечность, пока запустят в серию… И потом станут колотить кулаками в свою грудь, распираемую чувством гордости, и кричать: мы за технический прогресс! Факты? А вот они — серия новых машин, так долго ожидаемых шахтерами!.. А эти, так называемые новые, машины давно уже морально устарели, их опять надо переделывать, модернизировать, или — в утиль!
— Не слишком ли мрачно вы смотрите на вещи, товарищ Тарасов? — опять послышался все тот же голос из президиума. — Вас послушать, так вроде ничего и не сделано. А ведь шахты в сравнении с прошлым и не узнать… Или вы и с этими не согласны?
— С каким прошлым? — спросил Тарасов. — С прошлым десятилетней давности?.. Или, может быть, дореволюционным? Но нам, горнякам, нужны сравнения не такие. Нам нужно выдавать на-гора́ уголь, а не красивые слова и сравнения. В Польше, например, весь процесс прохождения новой машины от чертежа конструктора до серии — восемь-девять месяцев. А у нас?.. Разрешите спросить, дорогие товарищи, кто в этом повинен? Разрешите спросить, почему строительство машин такой важнейшей отрасли нашего народного хозяйства, как угольная промышленность, должно от чего-то и от кого-то зависеть? Почему годами тянется решение вопроса о подчинении Углемаша нашему министерству?..
Тарасов услышал, как кто-то в президиуме негромко постучал карандашом по графину. Он спросил:
— Я исчерпал свое время?
Полный человек в очках — кажется, это был один из заместителей министра тяжелого машиностроения, о котором Тарасов говорил не весьма лестно, — сказал:
— Дело не во времени, молодой человек. Дело в том, что вы уж слишком, на мой взгляд, размахнулись. Решение таких вопросов находится в компетенции вышестоящих органов и говорить об этом на данном активе — по меньшей мере несерьезно…
— Вот как! — заметно горячась, воскликнул Тарасов. — А я-то по своей наивности полагал, что ленинское указание о необходимости любым вышестоящим органам прислушиваться к голосу масс действенно и в наши дни! Покорно прошу простить мое заблуждение.
Он случайно взглянул на внимательно слушавшего его работника аппарата ЦК и увидел, как тот одобрительно улыбнулся. А секретарь обкома партии, наклонившись к человеку в очках, сказал ему что-то, наверное, не очень приятное — так, по крайней мере, Тарасову показалось. В зале в это время шумно Тарасову аплодировали, и кое-кто громко выкрикивал:
— Правильно сказал, Алексей Данилыч!
— Хорошо, Тарасов. По-деловому! По-шахтерски!
…Сейчас, вспоминая тот актив, Кирилл думал: «Тарасову, конечно, палец в рот не клади… Но сейчас-то козырей у него — раз-два, и обчелся! Скажет ему сейчас Грибов: «Помните, товарищ Тарасов, вы говорили: нам нужно выдавать на-гора́ уголь, а не красивые слова? Помните? Так где же ваш уголь?» И Тарасову крыть будет нечем. Да и Кострову тоже… Вот и сядут они в лужу…»
— Вы понимаете, о чем я толкую? — снова спросил Тарасов. — Партийная этика — это, помимо всего прочего, еще и чувство товарищества, и чувство доверия друг к другу. Особенно, когда дело касается людей, работающих рука об руку. А вы, Кирилл Александрович, такого доверия нам с Костровым, видимо, не оказываете… Почему?
Не дождавшись ответа, Тарасов покачал головой и, словно тут же забыв, о чем говорил Каширову, сказал, обращаясь к начальнику комбината:
— А я, Зиновий Дмитриевич, знаете, о чем думаю? По-моему, в каждом из нас стало меньше того, что мы раньше, называли, не стыдясь этих слов, священным огнем. Мы меньше стали гореть и с каждым днем все больше становимся холодными дельцами…
— Хорошо это или плохо? — спросил Грибов.
Тарасов пожал плечами:
— Думаю, что мы маленько обкрадываем самих себя. Вот смотрите, какая получается картина. Нам дают новую машину — струговую установку, в которой мы все, в том числе и Кирилл Александрович, видим неплохие задатки. Проходят дни, недели, месяц, два — сплошные неудачи. И мы опускаем руки. И кричим: к черту, мы не испытатели, нам нужен уголь, а не эмоции!
Тарасов встал, два-три раза прошелся по кабинету и остановился напротив Каширова.
— А почему мы — не испытатели? Почему не представить себе, что наша жизнь — это полигон, где испытываются и машины, и люди?
— Приземлитесь, — устало сказал Грибов. — Нам действительно нужен уголь, а не эмоции.
А сам вдруг подумал, с легкой завистью глядя на Тарасова: «Твой-то огонь еще не потух. А вот я и вправду с каждым днем все больше становлюсь холодным дельцом. И никем другим быть уже не могу, да, наверное, и не имею права…»
Тарасов сел, улыбнулся:
— Хорошо… Приземлился… Кажется, в общем масштабе неудача со струговой установкой и последствия этой неудачи — пустяки. А может — нет? Может, это часть большой битвы за тот технический прогресс, к которому нас призывает партия? Струговых установок с комплексами для тонких пластов в стране еще нет — «УСТ-55» пока единственная. Какое же мы имеем право от нее отказываться?
— Вот именно — какое право! — заметил Костров. — Вернуть ее на доработку? И ждать еще годы? Вы об этом подумали, Каширов?
Кирилл едко усмехнулся:
— Подумал. Даже о «пустяках». Для того чтобы «УСТ-55» нормально работала на наших антрацитовых пластах сопротивляемостью до трехсот килограммов на сантиметр, требуются ведь пустяки, не правда ли, Николай Иванович? Нужно увеличить прочность тяговых цепей, приводных звездочек, нужно довести мощность приводов, как минимум, до двухсот киловатт и так далее и тому подобное. Мелочи! Правда, пока мы этого ничего не имеем, и будущее нам пока ничего не сулит, но ведь мы — энтузиасты! Мы — великие борцы за технический прогресс…
Тарасов заметно побледнел. Он всегда уважал мнения других людей по любым вопросам, однако уважал их только в том случае, когда знал, что эти люди отстаивают свои мнения по глубокой убежденности. Если человек заблуждается, с ним можно и нужно спорить, но спорить честно, открыто, без оскорблений. И без фиглярства. Каширов же, если даже он был убежден в своей правоте, фиглярствовал. «Паясничает, словно шут! — подумал Алексей Данилович. — И, помимо всего прочего, наверняка хочет заслужить благосклонность Грибова. Не о карьере ли печется?..»
— А о другом вы не подумали, Каширов? — резко сказал он. — О том, например, что с каждым годом у нас будет увеличиваться количество лав с тонкими и крепкими пластами и решать вопросы эффективности производства мы сможем только с помощью струговых установок? О том вы подумали, что без струговых установок мы не решим и вопроса резкого увеличения производительности труда? О сортности угля, о снижении запыленности воздуха в лаве, где работают люди, вы подумали, Каширов? Или для вас эти вопросы ровным счетом ничего не значат? В таком случае вы не инженер, Каширов, а обыватель.
— Полегче с эпитетами, товарищ Тарасов! — крикнул Кирилл. — Те, кто больше двух месяцев без толку возятся с этим недоноском, — тоже обыватели? Я говорю о рабочих очистного забоя, о замечательных шахтерах, которые заявляют: «Или убирайте эту чертову машину, или мы уходим из шахты».
— Кто же об этом заявлял? — спросил Грибов.
— Все! — в запальчивости ответил Кирилл. — Все, кроме бригадира, который не может об этом заявить по весьма понятной причине: он боится Кострова и Тарасова.
— Вы ведь лжете, Кирилл Александрович, — сказал Костров. — Зачем вы лжете? Ничего подобного рабочие очистного забоя не заявляли. По крайней мере официально…
Грибов невесело засмеялся:
— Знаете, Николай Иванович, как кое-кто называет директора шахты, секретаря парткома, главного инженера и начальников участков? «Могучая кучка…» Немножко поэтично, но… Имеют в виду, наверное, единомыслие… Где оно у вас? Знаете, я допустил ошибку, передав струговую установку именно вашей шахте. И мне кажется, больше прав товарищ Каширов — такой груз «Веснянка» не вытянет. С такими разноречивыми взглядами на один и тот же вопрос вы лишь скомпрометируете машину, а это весьма нежелательно. Почему вы мне раньше не сказали обо всех неурядицах?
