— Овечкин, Овечкин, — я вздохнул, а потом как расхохотался. — Точно — ученый!

— Да иди ты, — проворчал Колян и принялся все убирать.

Но я тогда уж было решил, что на этом все недоразумения прекратятся — все-таки как-никак мы второй курс, да не тут-то было…. Через пару дней на строевой подготовке приключилась ещё одна история. Мы чеканили шаг по плацу под резкие команды старшины, когда вдруг Дятлов из нашего взвода громогласно чихнул так, что эхо прокатилось по всему училищу.

— Апчхи-и-и!

И весь строй мгновенно рассыпался. Кто-то сбился с шага, кто-то налетел на соседа, кто-то застыл на месте с поднятой ногой. Настоящий цирк!

— Стой! Рота, стой! — взревел старшина, багровея от негодования. — Что за бардак здесь устроили⁈

Мы остановились, пытаясь восстановить строй и удержать серьёзные лица.

— Дятлов! Из строя выйти! — прогремел старшина.

Дятлов выскочил вперёд и вытянулся по стойке «смирно», уши его горели ярче алого знамени.

— Товарищ старшина, я нечаянно… Просто чихнул!..

— Чихнул? — тот сверкнул глазами. — Дятлов, вы не на гражданке! Здесь даже чихать нужно по уставу!

— А как это по уставу чихать, товарищ старшина? — с неподдельным любопытством спросил Дятлов.

Старшина на секунду замер в растерянности, но потом грозно нахмурился и гаркнул.

— Тише чихать надо! И предупреждать заранее!

Мы еле сдерживали смех, а Дятлов усердно закивал головой.

— Так точно! Впредь буду чихать тише и только по команде!

— В строй становись! Рота, сначала начинаем! И чтоб ни одного лишнего звука без команды!

Ну а уже вечером я лежал на койке и думал о том, как стремительно летит время в училище. Эти нелепые истории, дружба с ребятами, строгие командиры с их неожиданной человечностью — всё это превращало нашу службу не просто в армейскую муштру, а в настоящую школу жизни.

Лёха со своим вечным аппетитом и рассказами про мамины пирожки; аккуратный Пашка, каждое утро идеально выглаживающий форму; Коля с его неиссякаемой страстью к экспериментам… Каждый из нас был особенным и живым человеком со своими слабостями и достоинствами. Вместе мы составляли крепкий коллектив, способный справиться с любой трудностью. И пусть иногда мы попадали в нелепые ситуации, зато теперь я точно знал одно — мое прежнее одиночество было моей самой большой ошибкой. Закрыться от всех из-за собственного горя — это хуже всего. Но больше я не собирался повторять эту ошибку. Никогда!

Тем временем

Рассвет нехотя выползал из-за гор, будто стыдясь того, что ему предстоит осветить. Земля, изрытая снарядами и покрытая пеплом войны, казалась мертвой. Самир сидел в кабине старенького грузовика, пальцы его судорожно стискивали потрескавшийся руль. Он чувствовал себя расхитителем могил, но выбора не было. За спиной, под грязным брезентом, лежала сама душа Ливана — диадема царицы Библоса, саркофаг Ахирама, статуэтки и свитки, свидетельства величия и падения целых цивилизаций.

— Да простит нас Аллах за то, что мы творим… — прошептал Самир, не отрывая взгляда от дороги, уходящей в горы.

Старый дизельный мотор надсадно хрипел на подъеме, словно жалуясь на тяжесть груза. Самир знал здесь каждую кочку и поворот — эти дороги были его домом. Однако сегодня все выглядело иначе — знакомые места казались чужими и враждебными. Теперь он не просто контрабандист, он везет историю своего народа, спасая ее от пожаров безумной войны.

И через час пути возник первый блокпост — ливанские солдаты, молодые парни в помятых хаки и с автоматами наперевес, лениво махнули рукой остановиться. Самир привычно достал пачку «Мальборо» — сигареты стали лучшей валютой в Ливане.

— Салам алейкум, братья! — улыбнулся он, протягивая пачку старшему сержанту — худощавому парню лет двадцати с усталыми глазами. — Везу стройматериалы в Захле.

Сержант взял сигареты, внимательно посмотрел на Самира и махнул рукой.

— Йалла, проезжай! Только осторожнее там, в горах черти что творится.

Самир кивнул и нажал на газ. В зеркале заднего вида он видел солдат, уже раскуривающих сигареты. «Знали бы вы, ребята, что я везу вашу память», — подумал он с горькой усмешкой.

Но в это же самое время далеко на юго-востоке, в порту Басры, Омар уже нервно вышагивал по палубе своего старенького траулера. И он был явно не в духе. Трюм уже забили деревянными ящиками с артефактами, тщательно замаскированными под улов дня. Он курил одну сигарету за другой, поглядывая на горизонт с тревогой человека, который слишком хорошо знает эти воды.

— Тридцать лет хожу по заливу, Ясин… — пробормотал он своему помощнику курду. — И никогда еще не возил такого груза.

Ясин проверял мотор и лишь мельком взглянул на Омара.

— А если нас поймают? Что мы скажем?

— Скажем им правду, сынок — везем рыбу в Кувейт! — усмехнулся Омар. — А если не поверят… Аллах карим. Бог милостив.

Он затянулся сигаретой и бросил окурок за борт. Но в душе понимал — милости ждать не приходится. Патрульные катера Саддама Хусейна шутить не любят. Война с Ираном уже семь лет тянула из людей кровь и силы; в воздухе пахло порохом и новой бедой. Рассвет же застал траулер уже в море. Омар уверенно вел судно знакомым маршрутом через туманную дымку Персидского залива, обходя патрульные зоны. Он не подозревал только одного — за ними уже следили внимательные глаза чужих людей…

А тем временем в горах Ливана Самир столкнулся с первой серьезной преградой. Его привычная дорога оказалась перекрыта — мост через ущелье был взорван совсем недавно — свежие следы войны зияли черной пропастью между обломками камня и бетона.

Самир тихо выругался и свернул на узкую объездную тропу, известную только местным контрабандистам. Он понимал, что теперь каждая минута стоит жизни. Пыльная дорога петляла между скалами; сердце билось так громко, что казалось — его стук слышен даже под брезентом кузова.

«Аллах карим», — повторил он слова Омара где-то далеко в Басре и нажал на газ сильнее. Сегодня он должен был победить войну хотя бы на этот день — день, когда история его народа зависела от него одного… Грузовик натужно полз по узкой горной дороге, словно старый мул, что тащит непомерную поклажу. Самир крепче сжал руль, чувствуя, как каждый ухаб отдается болезненным толчком в спину. Сзади глухо стучали ящики, опасно накреняясь на каждом повороте. «Если диадема разобьется…» — он оборвал себя, гневно стиснув зубы. Нет, даже думать об этом нельзя!

Однако бывают вещи и пострашнее — на очередном повороте его ждали. Засада была не армейская — хуже. Трое бородатых мужчин в потертых джинсах и военных куртках, с автоматами наперевес, преградили дорогу. Главарь вышел вперед — высокий, жилистый, лицо пересекал свежий шрам.

— Стоять! — рявкнул он, направляя автомат прямо в лобовое стекло. — Что везешь?

Самир осторожно выбрался из кабины, медленно подняв руки.

— Стройматериалы везу, брат, — осторожно ответил он. — Цемент там, арматура…

Главарь усмехнулся и сплюнул под ноги.

— Не держи меня за идиота, Самир аль-Хури. Мы знаем тебя. Говорят, у тебя есть кое-что поинтереснее цемента.

У Самира похолодело внутри. Кто-то сдал их операцию…. Фарид? Абу Марван? Или кто-то еще из своих? Предательство всегда ранит больнее пули.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — попытался он сохранить спокойствие.

Но бандит рассмеялся коротко и зло.

— Сейчас проверим. Эй, вы двое, осмотрите кузов!

Двое подручных шагнули к грузовику. Самир уже приготовился к худшему, когда вдруг из-за поворота донесся рев мотора и лязг металла. На дорогу выскочил ливанский армейский джип с пулеметом на турели. Солдаты сразу открыли огонь по бандитам.

— Черт! Засада! — крикнул главарь и бросился за камни.

И дорога мгновенно превратилась в хаос — пули свистели над головой, воздух наполнился дымом и криками. А Самир не стал ждать развязки — одним прыжком оказался в кабине и вдавил педаль газа до упора. Грузовик рванул вперед, оставляя позади стрельбу и ругань. Но радоваться было рано — на крутом повороте один из ящиков сорвался с кузова и с грохотом разбился о камни. Самир бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и почувствовал, как сердце провалилось вниз — это была бронзовая статуэтка богини Иштар — одна из самых ценных находок экспедиции.