— Юрий Павлович! — молодой оператор поднял глаза от приборов. — Последние данные с Байконура — всё штатно.

— Принято, — коротко бросил Семёнов. — А погода?

— Снег усиливается, но ветер в пределах нормы. Видимость удовлетворительная.

А Глушко подошёл к окну, за которым белела степь.

— Космос начинается не на высоте ста километров, Юрий Павлович, — сказал он негромко. — Он начинается здесь — в наших чертежах, в цехах, в сердцах тех, кто верит.

— Красиво сказано, Валентин Петрович, — Семёнов усмехнулся. — Но сейчас наша мечта должна взлететь на триста километров и остаться там надолго.

На Байконуре отсчёт бил в висках. И Соколов снова взял микрофон.

— Внимание! Пуск через одну минуту! Все службы — подтвердить готовность!

— Готов! Готов! Готов! — голоса вспыхивали по всей линии связи.

Петров сжал кулаки до побелевших костяшек. На экране ракета стояла в предрассветной мгле, будто гигантский белый зверь на цепи.

— Тридцать секунд! — отчеканил Соколов.

И в эти секунды каждый был словно наедине с собой. Соколов вспомнил свой первый запуск — тот самый Спутник, когда он был совсем зелёным инженером. Петров думал о своих детях — вдруг однажды они увидят «Мир» своими глазами? Операторы затаились над приборами — сейчас их работа решала всё.

1986-й год дышал за окнами холодом и надеждой. Всё слилось в один миг — снег, свет ламп, тревога и гордость. И все ждали только одного слова.

— Десять… девять… восемь… — финальный отсчёт резал тишину, как нож.

В Калининграде тоже все замерли. Семёнов застыл у экрана, пальцы побелели на кромке стола. Глушко стиснул в руке старую трубку — не курил её много лет, но держал как оберег, как память о тех, кто строил этот путь вместе с ним.

— Три… два… один… ПУСК!

Степь содрогнулась. «Протон-К» взревел, рванулся в небо, вырываясь из клубов огня и дыма. Стёкла дрогнули, воздух наполнился низким гулом — живым, всепроникающим. На экранах ракета медленно, почти величаво поднималась вверх, унося за собой мечты тысяч.

— Пуск нормальный! — отчеканил оператор. — Ракета идёт по расчётной!

Соколов выдохнул так, будто сбросил с плеч бетонную плиту. Первый этап пройден и теперь всё зависело от автоматики и тех, кто встретит станцию на орбите.

— Виктор, — повернулся он к Петрову, — теперь мы можем только ждать. Дальше — дело машин и людей в небе.

В Калининграде же радость была тихой, но настоящей. Семёнов резко обнял Глушко — тот даже не успел удивиться.

— Валентин Петрович! Мы сделали это. «Мир» летит!

Глушко улыбнулся устало, но глаза его светились.

— Пока только летит, Юрий Павлович. Главное впереди — орбита, связь, работа каждого винтика.

Часы тянулись мучительно долго. Каждый доклад по громкой связи был как глоток воздуха в затянутом ремнём горле. И вот — долгожданное сообщение.

— Станция «Мир» успешно выведена на орбиту! Автоматические системы работают штатно. Солнечные батареи раскрыты.

Семёнов схватил микрофон.

— Товарищи! «Мир» на орбите! Это победа — наша с вами победа!

В Центре управления тут же раздались аплодисменты — буря настоящая, живая. Кто-то хлопал себя по щекам, кто-то плакал, кто-то просто стоял с закрытыми глазами и молчал — сбылась мечта.

Но для Семёнова и его команды это был только первый шаг. Впереди — месяцы бессонных ночей — подготовка первой экспедиции, стыковки новых модулей, превращение станции в настоящий дом для человека на орбите. 20 февраля 1986 года навсегда вошло в историю космонавтики как день рождения станции «Мир» — символа советской мечты и человеческого упорства. С этого дня началась новая эра в освоении космоса.

Я вернулся в училище после зимних каникул недели три назад. Мороз стоял такой, что казалось — вдохнёшь поглубже, и лёгкие покроются инеем. Снег под ногами хрустел не по-зимнему — будто идёшь по тонкому стеклу, а не по земле. В казарме встретил меня знакомый до боли запах — смесь солдатской простыни, старой масляной краски и ещё чего-то неуловимого — то ли усталости, то ли надежды.

Вечерами же, когда после строевых и зубрёжки оставалось всего ничего до отбоя, мы валялись на койках и переговаривались вполголоса. Кто-то вспоминал дом, кто-то — девчонок, кто-то мечтал об успехах в будущем. Я слушал их вполуха, стараясь не выдать себя. Слишком многое во мне было не как у них. Они — настоящие советские парни — Володька Белов из Сибири, Мальцев с Подмосковья. А я… Я был чужим. Человеком из другого времени.

Дни шли чередой — учёба, наряды, стрельбы на полигоне, тактика. Всё казалось важным, настоящим, будто жизнь только начинается. Но для меня теперь это было как старое кино на выцветшей плёнке — лица размыты, цвета тусклы, звук глухой, словно ватой заткнут. Я знал слишком много о том, что будет дальше. И потому не мог раствориться в этом потоке.

Однажды вечером, уже перед отбоем, когда свет в казарме стал тусклым и жёлтым, Володька Белов лениво потянулся и бросил.

— Мужики… Скоро март. Весна — она всегда пролетает мигом. А учиться сейчас даже интереснее стало — практики больше пошло.

— Да уж, — хмыкнул Овечкин с соседней койки. — Зимой только уставы зубришь да на плацу мёрзнешь. А весной хоть на полигон почаще выезжаем.

— Помните, как в прошлом году нас на стрельбы под дождём загнали? — вставил кто-то из угла.

В общем разговор шёл своим чередом — неспешно, по-доброму. Но вдруг внутри меня всё сжалось. Март… потом апрель… Восемьдесят шестой… Прекрасный год… Стоп! Я почувствовал холодную дрожь — будто током ударило. К горлу подкатила тошнота, сердце застучало где-то в ушах. Я знал то, чего никто здесь знать не мог. 26 апреля 1986 года — день, который прожжёт дыру в истории страны и мира. День взрыва на Чернобыльской атомной станции.

Я лежал на койке неподвижно, чувствуя, как ладони становятся мокрыми от пота. Никто не заметил моей перемены — все были заняты разговорами о пустяках. А я мысленно возвращался к тем кадрам — дымящийся реактор, лица ликвидаторов — испуганные и упрямые одновременно, пустые улицы Припяти и гудки автобусов для эвакуации… Всё это для меня было прошлым — или будущим? Сам уже не знал…

Но что я мог сделать? Я всего лишь курсант третьего курса военного училища. В нашей иерархии — я почти никто. Нет у меня ни допуска к секретам атомной энергетики, ни связей в Минатоме или на самой ЧАЭС. Любое моё слово покажется бредом или провокацией. Если кто заподозрит меня в распространении слухов или панике — КГБ заинтересуется очень быстро.

Я попытался представить — вот подхожу к капитану и говорю.

— Товарищ капитан! 26 апреля этого года на Чернобыльской АЭС случится авария! Надо срочно что-то делать!

Он посмотрит на меня как на психа. В лучшем случае отправит к полковому врачу — «Сынок, отдохни недельку». В худшем — доложит по инстанции — «В части завёлся паникёр или диверсант».

Но ведь я знаю всё до последней капли. В будущем все секретные документы окажутся на виду — причины взрыва разложат по косточкам, фамилии виновных будут на слуху у каждого школьника. Я пересмотрел десятки документалок, прочитал сотни статей о Чернобыле. Конструкцию РБМК-1000 я знаю лучше, чем дежурный инженер смены, помню поимённо всех, кто был в ту ночь на пульте, знаю каждую минуту, каждый приказ. Даже экономический ущерб могу расписать по годам и областям.

Только кому всё это здесь нужно? Здесь, в 1986-м, атомная отрасль — государство в государстве. Секретность — не просто правило, а способ выживания. За «паникёрство» или «подрыв авторитета» отправят под статью без лишних разговоров. Попробуй только пикнуть — КГБ мигом заинтересуется.

Я перебирал варианты один за другим. Может, попытаться через научные круги? Поступить в МИФИ, выйти на тех, кто уже тогда тихо критиковал РБМК. Попробовать написать статью, намекнуть на уязвимость конструкции… Но кто поверит курсанту? Как мне сейчас вообще поступить куда-то? Времени в обрез, авторитета ноль, да и кто станет слушать мальчишку с непонятными теориями? В конце концов я же уже учусь в военном — это все точно не мой вариант!