Вот и второй курс позади… А лето разлилось по Берёзовке густым, липким зноем, будто кто-то забыл выключить солнце. Я вернулся домой не тем мальчишкой, что уезжал два года назад, а человеком, которому будто век на плечи навалился. Дорога же к дому была вся в пыли, шаг сделаешь — облако поднимается, как призрак прошлого.

Но что-то в родной деревне было не так. В воздухе — тревога, в каждом взгляде — скрытая паника. Соседи шепчутся у калиток, будто вражеские самолёты над селом кружат.

Но уже на второй день здесь я понял — по району идут облавы — милицейские машины рыщут по дворам, арестовывают мужиков за самогон. Милиция работает чётко, без суеты — сегодня Ивана Кузьмича увели, вчера — Степана.

Отец же мой как-то сидел на крыльце, курил, да смотрел в сторону леса так, будто там прячется ответ на все его вопросы. Я знал этот взгляд — он всегда так смотрел перед грозой.

— Пап, — я сел рядом, чувствуя, как в груди сжимается что-то ледяное. — Что происходит? Деревня на ушах стоит.

Он затянулся дымом, молчал долго, будто слова застряли где-то в горле. Потом глянул исподлобья.

— А что должно происходить? Живём, как жили.

— Не ври мне, — я с трудом сдерживал дрожь в голосе. — Я же вижу, что творится вокруг. Кузьмича забрали вчера, Степана позавчера. За что, как думаешь?

— Ты что, совсем дуренем стал в своём училище? — отец резко повернулся. — Не понимаешь, что делается? Водку не достать так просто, народ звереет. А тут эти проверки…

— Пап, ты же не… — слова застряли в горле.

— Что — не? — голос его стал жёстким, будто топором рубанул. — Не кормлю семью? Не рву жилы ради вас?

У меня внутри всё вскипело. Я поднялся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Хватит этим заниматься! Слышишь⁈ Завязывай немедленно! Ты понимаешь, чем это может закончиться? Посадят тебя — что с нами будет? С мамой? Со мной?

— Ты мне еще тут указывать будешь, щенок⁈ — отец вскочил, лицо налилось злостью. — Я тебя на ноги поставил, в люди вывел! А теперь ты мне советы даёшь?

— Щенок? — у меня кровь стучала в висках. — Я уже не тот мальчишка! Я вижу, чем ты рискуешь ради копеек! Если не понимаешь этого — ты слепой! У тебя ведь есть нормальная работа. Зачем еще и самогоном дополнительно торговать?

Отец вскинул руку, но тут из дома выскочила мама — вся бледная, руки дрожат.

— Пётр! Одумайся! Сын прав! — она стала между нами, а голос сорвался на плач. — Я каждую ночь не сплю! Думаю — когда за тобой придут? Хватит! Хватит рисковать!

— Зина, не лезь не в своё дело! — рявкнул отец.

— Как не в своё⁈ Это моя семья! Мой муж! Мой сын! Я не хочу остаться одна! Сенька учится — человеком станет… А ты…

Отец стоял тяжело дыша, кулаки сжал так, что костяшки побелели. Потом вдруг опустился на крыльцо и выдохнул.

— Что же делается…

Я сел рядом, а голос мой стал тише.

— Пап… Я не хочу с тобой ругаться. Я просто боюсь за тебя. За нас всех. Ты ведь умелый, руки золотые — неужели только самогон спасает?

Он долго молчал, а потом глухо сказал.

— Может, ты и прав… Завяжу. Только как жить-то дальше будем? Самогон неплохо приносил сверху…

Я посмотрел на него и впервые увидел — отец мой стал маленьким и усталым. Как будто весь мир вдруг навалился ему на плечи.

— Проживём, — я крепко обнял отца за плечи. — Главное — вместе держаться.

— Вот и хорошо. Вот и славно, — мама подошла, обняла нас обоих.

А затем… Затем пролетели дни, Берёзовка же все также томилась в зное и пыль висела в воздухе, будто занавеска. Я встретился с друзьями у ДК. Первым появился Макс загорелый, повзрослевший, в новой ситцевой рубашке.

— Максим! — я кинулся к нему, хлопнул по плечу. — Ну как ты? Как учёба?

— Да нормально всё, — улыбнулся он, сбросив с плеча сумку. — Практику новую прохожу в магазине, на складе. Интересно, но тяжко. Спина от ящиков болит правда.

Мы уселись с ним на завалинке у ДК. Но я помнил, как Макс когда-то влип в долги и чуть не попал под раздачу.

— Слушай, а с деньгами как? Не берёшь больше в долг?

— Сенька, я же зарёкся, — Макс сразу посерьёзнел. — Никогда больше не влезу в это дерьмо. Долги — это петля на горле. Лучше уж картошку есть без масла, чем потом по ночам прятаться. Сейчас подрабатываю грузчиком по вечерам. Тяжело, но зато сплю спокойно.

— Молодец, правильно, — я сжал ему руку. — Сам так живи и другим советуй.

Вскоре же подъехал Борька — приехал из города на автобусе.

— Борян! — я подскочил к нему. — Как жизнь?

— Да нормально! — засмеялся он хрипло. — Учусь хорошо.

А вскоре вдали заревел мотор мотоцикла. Мишка подлетел к ДК — весь в дорожной пыли, глаза горят.

— Пацаны! — заорал он с ходу, заглушая двигатель. — Отпросился на два дня! Начальник ворчал, но отпустил! Давайте гулять!

Мы обнялись все четверо. Когда-то вместе бегали по этим улицам босиком, а теперь каждый по-своему взрослел.

— Ну что? К речке? — предложил Макс. — Искупаемся?

И я только собрался встать, как подкатила телега. На ней парни из Ольховки — местные забияки. Вперёд выставился Стас Орешкин — здоровенный детина с наглой ухмылкой и бритым затылком.

— О-о-о! — заорал он на всю улицу. — Смотрите-ка! Берёзовские интеллигенты собрались! Один в торговом, другой в сельхозе… Чего ждёте? Медалей?

— Проезжайте мимо, Стасян, — спокойно сказал я и поднялся навстречу. — Не нарывайтесь.

— А мы и не нарываемся, Сеня! Мы ищем справедливость! — ухмыльнулся Орешкин и спрыгнул с телеги. За ним ещё шестеро таких же гоголей.

— Слышал я, у вас тут самогонщиков ловят… Твой батя тоже варит? Или только чужие?

У меня внутри всё вскипело. Борька сжал кулаки, а Макс побледнел.

— Повтори! — тихо бросил я и шагнул к нему.

— А что повторить? Что твой отец самогонщик? Или что вы тут все…

Он не успел договорить — мой кулак встретил его челюсть так быстро, что даже мухи не успели жужжать. Орешкин пошатнулся, но устоял. А дальше всё смешалось — крики, удары, пыль столбом… Их было семеро против нас четверых. Но мы дрались не за победу — за честь.

— Пацаны! К сараю! Там палки! — выкрикнул я сквозь грохот и бросился к деревянному сараю за ДК.

Мы рванули туда гурьбой — хватали что попало — доски, палки, черенки. Я первым делом урвал черенок от лопаты, остальные тоже не зевали.

— Борька, бери слева! Мишка, справа! Макс, тыл держи! — рявкнул я.

Ольховские лезли напором, но теперь силы были почти равны. Не просто кулаками — теперь у каждого в руках весомый аргумент. Первого я встретил тычком в живот — коротко, точно. Второго поддел ногой — тот рухнул в пыль. Длинная палка — это тебе не кулак. Борька же, хоть и неуклюжий, дрался как ломовой конь. А Мишка вертелся юрко, будто уж на сковороде. Макс, хоть и не боец, махал палкой отчаянно — так и ударил кого-то по плечу.

— В кольцо их! — орал Стас, но его дружки уже пятятся. Не до геройства.

Я понял — сейчас или никогда. Рванул вперед, полоснул Орешкина по ногам — он рухнул на землю. Навис над ним и черенок прижал к его груди.

— Еще раз про моего отца заикнёшься?

— Не… не скажу! — прохрипел он.

— И в Берёзовку больше ни ногой?

— Не сунемся…

— Тогда катитесь отсюда! Чтобы духу вашего не было!

Ольховские поднялись, кое-как залезли в телегу и укатили прочь, даже не оглянулись. Мы стояли посреди двора — мокрые, злые и счастливые. Макс вытирал кровь с разбитой губы. У Мишки на костяшках кожа лоскутами.

— Вот это да… — выдохнул Борька. — Думал, нас порвут.

— А я знал, что выстоим, — усмехнулся я.

— С чего вдруг? — удивился Макс.

— Потому что мы за своё стояли, а они просто хулиганы.

Вечером же мы уже сидели в лодке посреди реки. Солнце клонится к лесу, вода золотится. Борька лениво грёб веслом. Мишка болтал ногами за бортом. А Макс растянулся на досках и глаза прикрыл.

— Хорошо всё-таки, что мы разные, — сказал я негромко. — Каждый своё ищет. Но когда надо — вместе держимся.