А в 23:11 в кают-компании «Нахимова» всё ещё звучала музыка. Баянист Волков перешёл на «Подмосковные вечера», пассажиры покачивались в такт, улыбались друг другу. Никто не знал, что их мир рушится прямо сейчас. Но тут Нина Петровна Соколова отложила вязание и взглянула в иллюминатор — ее сердце ухнуло в пятки.

— Господи… Они идут прямо на нас!

Михаил Иванович Крылов подскочил к окну. За стеклом, залитый прожекторами, надвигался чёрный борт сухогруза. Он рос, заполняя всё пространство — словно сама ночь решила обрушиться на людей.

— Все на палубу! — кто-то закричал истерично. — Столкновение!

Но было уже поздно… В 23:12 форштевень «Петра Васёва» вонзился в правый борт «Адмирала Нахимова», точно нож в ткань материи, у четвёртого трюма. Удар был такой силы, что на сухогрузе матросы попадали с ног, а лайнер вздрогнул всем корпусом. Этот звук нельзя описать словами. Это не просто треск металла и грохот переборок — это вопль самой стали, ревущий хор страха и боли. Всё смешалось — звон рушащихся предметов, крики людей, глухой гул воды.

В кают-компании погас свет. Баян Волкова со стуком упал на пол и музыка оборвалась навсегда. В темноте пассажиры кричали, искали друг друга, хватались за стены и мебель.

— Нина Петровна! — Крылов звал её сквозь хаос.

— Здесь! — её голос дрожал где-то рядом. — Я здесь! Что происходит?

— Столкновение… Надо срочно наверх!

Но путь наружу уже был отрезан. Пробоина зияла в борту «Нахимова» — восемь метров длиной, четыре шириной. Вода хлынула внутрь с такой яростью, что судно мгновенно пошло на крен. На мостике Марков вцепился в поручень — всё произошло так стремительно, что он не сразу осознал масштаб бедствия.

— Доложить повреждения! — голос его стал резким, как выстрел.

— Пробоина в четвёртом трюме! — помощник Ткаченко почти сорвался на визг. — Огромная пробоина! Вода поступает!

— Немедленно закрыть водонепроницаемые переборки!

Но металл уже рвался под напором воды, а секунды уносили надежду прочь.

— Закрыть переборки! — голос командира бил по ушам.

Но переборки слушались неохотно, скрипели, будто сопротивляясь судьбе. Вода рвалась внутрь с такой яростью, что даже старые моряки побледнели. «Адмирал Нахимов» тонул стремительно и не по-театральному, не как в кино, а по-настоящему — быстро, беспощадно, без права на ошибку. В машинном отделении Владимир Сергеевич Попов, главный механик, лихорадочно возился с аварийными насосами. Вода уже доходила до пояса, электрические щиты вспыхивали искрами, глухо трещали — вот-вот замкнёт.

— Товарищ механик! — надрывался его помощник, голос срывался на визг. — Надо уходить!

— Минуту! — Попов рванул рубильник. — Дайте мне ещё одну минуту!

Но времени не было. Вода лезла вверх, как будто знала, что ей осталось недолго. Машинное отделение стало капканом. Над головой гудел металл, где-то вдалеке хлопали двери — люди спасались как могли. На палубах начался хаос. Люди выскакивали из кают кто в чём — кто в пижаме, кто босиком, а кто с узлом под мышкой. Паника росла, как пожар. Кто-то хватал спасательные жилеты, кто-то метался по коридорам в поисках выхода.

— Спокойно! — орали матросы, пытаясь перекричать ревущий металл и крики. — К шлюпкам! Без паники!

Но шлюпок не хватало, да и спустить их на воду при таком крене было почти невозможно. Нина Петровна Соколова с трудом вышла на накренившуюся палубу. За ней шагал Михаил Иванович Крылов. Металл под ногами уходил вбок градусов на тридцать — идти было всё труднее.

— Держитесь за меня! — Крылов обхватил её за плечи крепко, по-мужски. — Не отпускайте!

— Я не умею плавать! — крикнула она вдруг тоненьким голосом, почти детским. — Я никогда не умела!

— Сейчас научитесь! — отрезал Крылов.

Вокруг уже прыгали в воду — кто с криком, кто молча, а кто со слезами. Августовская ночь была тёплой, но море чёрное и ледяное — как забвение.

— Прыгаем! На счёт три! — гаркнул Крылов.

— Не могу…

— Можете! Раз!

Судно накренилось ещё сильнее. Из глубины доносились глухие крики — там оставались люди, их голоса становились всё тише.

— Два!

Нина Петровна зажмурилась. Перед глазами пронеслось всё — деревенское детство, война, заводской цех, первый плач детей, улыбки внуков…

— Три!

И они прыгнули вместе, держась за руки. Вода ударила в грудь ледяным кулаком. Нина Петровна захлебнулась солёной водой, попыталась закричать, но вместо этого глотнула ещё больше. Крылов держал её крепко, но волны били их о борт тонущего гиганта. Вокруг мелькали обломки, спасательные круги, чужие лица — живые и мёртвые вперемешку.

— Держитесь! — выкрикнул Крылов так, что его услышало само море. — Не отпускайте!

Но она уже не слышала. Вода ворвалась в лёгкие, обожгла изнутри, и сознание стало где-то на грани сна и небытия. Последнее, что увидела Нина Петровна, — огни «Петра Васёва», неподвижные, как чужие глаза, освещающие чёрную гладь катастрофы. «Адмирал Нахимов» ушёл под воду всего за 8 минут после удара. Судно, которому верили как себе, исчезло в бездне Чёрного моря, унеся четыреста двадцать три жизни.

Капитан Марков погиб вместе с кораблём. Он остался на мостике до самого конца — как велит морской устав и совесть. И через несколько дней водолазы нашли его тело — он всё ещё стоял у штурвала, будто пытался вести судно даже после смерти.

А Михаил Иванович Крылов выжил. Его вытащили из воды спустя два часа, когда к месту трагедии подошли спасательные суда. Три недели в больнице он лежал, глядя в потолок, а потом долгими ночами вздрагивал от криков утопающих и видел во сне ледяную воду Чёрного моря. Ну а через полгода Крылов давал показания на суде. Он говорил просто, без лишних слов — о панике на палубах, о нехватке жилетов и кругов, о том, с какой скоростью уходил вниз «Нахимов». Но больше всего — о людях. О простых советских пассажирах — кто возвращался из отпуска, кто ехал домой к детям, кто мечтал увидеть родных.

— Знаете, что меня поразило сильнее всего? — Крылов смотрел прямо в глаза судьям. — Не сама катастрофа. Такое случается… Меня поражает, как быстро всё забывается. Год пройдёт — будут помнить только семьи погибших. Десять лет — и те забудут.

Но он ошибался — не забыли. Помнят по-разному — кто с болью, кто с горечью, а кто как о страшном уроке, который нельзя повторять. А море помнит всех… «Адмирал Нахимов» до сих пор лежит на глубине сорока семи метров — ржавый силуэт на дне. Иногда туда спускаются водолазы — кто по работе, кто от любопытства. Говорят, внутри ещё можно найти очки, часы, фотографии — всё, что осталось от жизни.

И баян Петра Семёновича Волкова тоже там — на самом дне. Немой свидетель той августовской ночи, когда музыка оборвалась на полуслове, а четыреста двадцать три человека не вернулись домой.

Дым от сигарет висел в воздухе густым облаком, как кисель из школьной столовой. Я втянул его в себя — глубже, чем хотелось бы и почувствовал, как горечь раздирает горло, будто наждак. Под сапогами — свежий холмик, земля еще рыхлая, сырая, с запахом дождя и чего-то безвозвратного.

— Лерка — тварь, — Макс сплюнул в траву. Его скулы ходили ходуном. — Борька ведь почти доучился и диплом бы получил. Он парень башковитый был! На работу бы его с руками и ногами оторвали. Но из-за этой стервы он теперь в могиле лежит!

Миша молча кивал, ловко стряхивая пепел на землю. Обычно в его глазах плясали чертики, а сегодня — пустота, как в колодце без воды.

— Все беды от баб, — Макс зашаркал подошвами по сырой земле. — И еще осмелилась прийти на похороны! Видели, как рыдала? Актриса чертова!

И во мне вдруг что-то хрустнуло в тот момент. Может, злость за эти дни накопилась, а может, просто устал ждать, когда кто-нибудь скажет что-то умное.

— Заткнись! — выдохнул я и шагнул к Максу. — Лерка тут ни при чем. Не смей так о ней говорить!

Макс отступил, будто я ударил его кулаком. В глазах его появилось удивление, а потом обида.