— Ты. Никому не говори, что меня видел.

— Я забуду, — пообещал Касьян.

— Я тебя наг- награжу… Кстати, а ты кто?

— Звездочёт. Помощник Иллании.

— Иллании? — царевич пожал плечами, покрепче ухватившись за косяк, и ухмыльнулся. — Иллания, да над ней весь двор потешается!

Касьяна покоробило. Да, Иллания была смешная, и в словах Гателия была доля правды, но… не надо было так пренебрежительно о ней говорить.

Гателий покровительственно махнул рукой.

— Потом напомни мне… я тебя к богиням с собой возьму…

И скрылся в своей опочивальне.

Касьян пожал плечами. “Никому не говори”. Интересно, а стража у ворот? С ней тоже договорено? Или он возвращался, как-то минуя её?

Вечером того же дня Касьян видел Гателия, но тот выглядел уже совсем иначе, смотрел сквозь него и ничем не выдавал, что помнит утреннюю встречу. Скорее всего, он её и не помнил. И больше Касьяну в таком виде не попадался. Хотя пьяный он, пожалуй, был приятнее в общении, чем трезвый. Добрее, во всяком случае.

Ольтем, сухарь, живые счёты, обмолвился об Иллании так:

— Она умеет то, чего больше никто не умеет. Но с ней невозможно иметь дело. Она всё путает.

Он порой покупал что-то по просьбе Иллании, и у них вечно происходили какие-то ссоры. Ольтем сердился и задавал уточняющие вопросы вежливым до издёвки тоном. Летописица не могла объяснить, что ей надо, говорила слишком много слов, ломала руки и требовала всякую чепуху. То ей дерево чёрное подавай, то валуны с горных притоков Талы — а такие же из-под Изберилла не подойдут, гораздо ближе и удобнее? То ещё чего-нибудь.

Но больше всего удивил Касьяна отзыв Аристарха. Как-то царю вздумалось узнать, как дела на башне Брана. Касьян рассказал кое-что о своих измерениях. Аристарх слушал, сощурившись. Задал пару вопросов. Касьяна искренне поражало его умение мгновенно выхватывать в любом деле — даже в таком, в котором он ничего не понимал — главное, небрежно отшвыривая частности.

— Ладно. Иллания всё, что нужно, тебе показала?

— Да, государь. Она очень умная.

Ему показалось важным как бы невзначай замолвить слово за Илланию — может быть, царь думает так же, как Гателий. Вспомнилась ещё обронённая Аристархом фраза: “От нынешнего звездочёта толку мало”.

Но Касьян ошибся.

— Да, Иллания немало чего знает, — просто, без тени издёвки заметил Аристарх. — Она много странствовала и изучала мир.

Касьян опешил. От удивления он даже почтительность утратил.

— Как странствовала?!

Мысль о том, что Иллания может отойти от дворца хотя бы на сто шагов, так, чтобы при этом с ней ничего не случилось, не уложилась в его сознании.

— Можешь смеяться, — великодушно разрешил Аристарх. — Сам дивуюсь. Понятия не имею, как она странствует. То ли её чары какие защищают, то ли люди не так плохи, как кажутся.

Как-то Иллания таинственно поманила Касьяна за собой.

Он вошёл в прохладную летописную, под белые стрельчатые своды. Помещение было заполнено книгами, свитками и грифельными досками.

— Касьян, — серьёзно сказала Иллания, — мне надо расспросить тебя о твоих краях. Для летописи, понимаешь.

Он удивился.

— Мои края интересны для летописи?

— Конечно, — убедительно произнесла Иллания.

Он беспечно улыбнулся.

— Ну хорошо. Прямо сейчас надо?

Летописица посмотрела на него с сомнением.

— Имей в виду, это не так просто. Это надолго. И не очень приятно.

— У меня полно времени до вечера.

Иллания чуть поколебалась, потом кивнула.

— Хорошо. Попробуем.

Она уселась за стол и жестом пригласила Касьяна усесться напротив. У него почему-то отложилось в памяти кресло, высокое, тонконогое, со спинкой, покрытой ажурным деревянным кружевом. На поверку — неудобное.

Но он недолго оценивал удобство кресла, потому что тут произошло чудо.

Иллания изменилась на глазах. Лицо стало решительным, голос — отрывистым. Она была беспомощным хрупким цветком, а превратилась в безжалостного проницательного дознавателя.

В какой местности деревня Касьяна? Леса? Какие? Сколько народу в деревне? Как решаются общие вопросы? На сходке? Когда выпадает снег? Много ли в деревне коров? А коз? Избы украшены резьбой? А какой? Нарисуй. Как часто приезжают государевы посланцы? Раз в полгода? Это хорошо или плохо? Какие ремёсла есть? А какие дороги? Какие самоцветы находят в местных горах? Достаточно ли выращивается хлеба?

Перед ней лежала стопка грифельных досок, она заполняла одну, быстро откладывала в сторону и брала следующую.

Допрос продолжался часа три. У него уже голова гудела и мысли путались. Резное кружево остро впивалось в спину.

Она быстро-быстро черкала грифелем по доске. В её голосе звучал металл.

— Да, а как у вас с волками? — она посмотрела на Касьяна со значением, как раньше Аристарх.

— Волки? — устало переспросил он. — А чего с ними может быть?

— Касьян. Я спрашиваю тебя, было ли что-то необычное в вашей деревне, связанное с волками?

Он не хотел рассказывать. Сам не знал, почему. Ничего, что могло бы причинить вред Иринею, он сообщить не мог. Тут, во дворце, наверно, многие больше знали. Но говорить всё равно не хотел. Это были не его тайны.

Промолчу.

Застучало в висках. Перехватило дыхание. Он схватился за ворот рубахи.

Иллания посмотрела на него проникновенно.

— Не сопротивляйся, — мягко сказала она. — У тебя не получится.

Запинаясь, против воли, он передал давний рассказ кузнеца. Вспомнил и про Ненилу. Эта новая Иллания не выказала ни удивления, ни интереса, только черкала непонятные знаки на доске.

Да когда это кончится?

Но пришлось подробно рассказать ещё про дорогу в Изберилл. И только тогда Иллания отпустила его, отодвинув последнюю доску.

Касьян был совершенно опустошён. Его сознание было как кувшин, из которого выплеснули всё, что наполняло его ранее, всякую мысль, всякое чувство.

Между тем летописица, отложив грифель, вновь преобразилась, стала прежней. Почти.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она озабоченно.

Он вытер пот с виска.

— Как будто меня через мельничные жернова пропустили. Что это было?

Иллания смотрела на него с сочувствием.

— Я предупреждала, что это будет неприятно. От меня нельзя ничего скрыть. Я летописец. У меня чары истины.

Касьян вздохнул, облизнул пересохшие губы. Летописица поднялась, плеснула в кружку воды из кувшина, подала ему.

— За всю мою жизнь, — медленно произнесла она, — был только один человек, который смог сопротивляться.

Она посмотрела на него многозначительно, и Касьян понял, что от него ждут вопроса.

— Кто он?

— Твой учитель.

Касьян даже не очень удивился. Отпил воды, отставил кружку.

— Он так и не рассказал мне, что случилось с ним в Юоремайе. — Она порывисто стиснула перед собой руки. — Мне. Летописице. Он нашёл в себе силы сказать, что это его личное дело. Можешь себе это представить?

Касьян сглотнул, в мимолётной дрожи передёрнул плечами. Противостоять этому удушью, этому оцепенению сознания? Нет. Не мог он себе это представить.

Летописица несколько раз кивнула, продолжая сжимать руки у груди.

— Да, и никто не может. Это необъяснимо, необъяснимо.

Липкая паутина соскользнула с разума Касьяна, и он ощутил необыкновенную ясность мысли.

Спросить, не спросить? Ну что ж, самое худшее — она не ответит.

— Иллания, можешь рассказать историю с волком, если это не тайна?

Иллания взметнула тонкие округлые брови.

— Я не имею права обсуждать всуе то, что узнаю в летописной беседе. Но то, о чём говорил Ириней, я и так знала. Так что… — она снова уселась напротив Касьяна, поправила сложенные грифельные доски, чтобы лежали ровненько-ровненько, одна на одной, — слушай.