И наоборот; однако и у близкого читателя возможен временный разлад с поэтом.

Какой-то глухой фильтр, какой-то амортизатор эстетического воздействия может возникать и временно, мимолетно, в переменчивом течении общественных и личных настроений. Восхвалял же Тургенев в 50-х годах Некрасова: «...Стихи твои просто пушкински хороши — я их тотчас на память выучил»; и он же: «Ты поэт более, чем все русские писатели после Пушкина, взятые вместе»[70]. Литературоведы знают множество примеров забвения и воскрешения поэтов, приливов и отливов читательских восторгов.

Обратимся к анализу нескольких стихотворений Некрасова.

(Там же, т. 2, с. 439)

Здесь рассмотрим самые общеизвестные и повторяемые даже без мысли о Некрасове два последних стиха:

Чтобы словам было тесно,

Мыслям — просторно.

Мы понимаем их поэтически. Сделаем эксперимент, прочтем их, как прозу, поймем слова «буквально». Чтобы словам было тесно, — надо взять побольше слов или громоздкие слова, тогда им и будет тесно в стихе. А мыслям просторно, — значит, поменьше мыслей, когда их немного — просторно, если много — им будет тесно. Итак, пишите многословные стихи, бедные мыслями. Однако никто так не понимает этих стихов. Мы так понимаем: чтобы слова поэта в стихе были слажены плотно, как разноцветные доли стекла в мозаике, без просвета, одно к одному. Чтобы за этими словами стиха мысли возникали одна за другой, чтобы открывались за словами смысловые просторы, не семантическая плоскость, а глубокая смысловая перспектива. Но это толкование основано целиком на метафоризации.

Выше я цитировал стихотворение «Великое чувство» и метафорическим анализом раскрыл семантическое богатство третьей строфы. Можно было бы обвинить меня в субъективизме, в произвольности толкования: что-то уж очень много вычитано из одной строфы! Но мы воспринимаем поэта в контексте всех или многих его произведений, и это — наиболее полное и адекватное восприятие. Сопоставим же со стихотворением «Великое чувство» такой отрывок из «Поэт и гражданин»:

(Там же, т. 2, с. 11)

Второй смысловой план этого отрывка был так очевиден для современников, что о нем весьма обстоятельно доводил до сведения иногородних цензоров сам министр Норов[71]: «И по всему ходу стихотворения и по самым выражениям выписанных здесь мест явствует, что тут идет речь не о нравственной борьбе, а о политической; что здесь говорится не о тех жертвах, которые каждый гражданин обязан принести отечеству, а говорится о тех жертвах и опасностях, которые угрожают гражданину, когда он восстает против существующего порядка и готов пролить кровь свою в междоусобной борьбе или под карою закона».

Если бы кто сомневался в метафоричности языка Некрасова[72], то этот циркуляр должен рассеять все сомнения. Как жаль, что он не был своевременно напечатан, едва ли Некрасов захотел бы иметь лучший комментарий.

Таким же объективным критерием современного Некрасову восприятия для стихотворения «Забытая деревня» является докладная записка чиновника особых поручений Волкова. Он вскрывает семантическую двуплановость этого стихотворения: «Видимая цель этого стихотворения — показать публике, что помещики наши не вникают вовсе в нужды крестьян своих; даже не знают о них и вообще не пекутся о благосостоянии крестьян. Некоторые же из читателей под словами «забытая деревня» понимают совсем другое, — они видят здесь то, чего вовсе, кажется, нет, — какой-то тайный намек на Россию». В книге В. Е. Евгеньева-Максимова намек раскрыт до предела.

Последний пример. Стихотворение «На смерть Шевченка» могло бы послужить, как кажется на первый взгляд, подтверждением слов Плеханова: «Человек не справляется со своими поэтическими образами, и потому в его стихотворения врывается проза».

Вот первая строфа:

(Там же, т. 2, с. 106)

Словами, которые были бы на месте в официальном сообщении о смерти Шевченка «Правительственного вестника», в устах жандармского полковника или высочайшего повелителя жандармов, начинается это стихотворение. Какую же вспышку ненависти, горя и ярости вызывали и вызывают эти тягучие прозаизмы, эти перлы подлейшего лицемерия: «Не предавайтесь особой унылости, случай предвиденный... по божией милости». Эти стихи продолжаются контрастно прерывистыми, «полными сухой и жесткой страсти» (Тургенев), яркими штрихами — повестью многострадальной жизни Шевченка в четырнадцати строках:

Разве не насыщено «простором мыслей» каждое слово, каждый образ этого стихотворения? А дальше — еще раз действует «вторгшаяся в поэзию Некрасова» проза, еще раз стреляет это на диво заряженное ружье, когда читаем конец второй строфы:

(Там же)

«Желательный случай» царя Александра II. Эта желательная смерть совершена была умелыми руками палачей, желательная и для самого Шевченка. Протесты, рыдания, проклятия друзей — весь ужас судьбы поэта выражен — да, выражен! — в затаенных, иносказательных словах, как будто эпически спокойных, беспечальных и простых, почти просторечных:

(Там же)

Народная пословица: ему бог позавидовал здесь подошла и своим простодушно-патриархальным значением: как выражение предела человеческого счастья, и своим саркастическим вторым планом.