— Что мне делать?

— Что посчитаешь нужным. Но знай, что чувства в таком месте — это далеко не прогулка по парку.

Луна обдумывает услышанное, а затем быстро произносит с плохо скрываемым волнением:

— Браун объявил начало зимы. У нас много работы. Мы должны подготовить как минимум наш сектор и шахтеров. И выполнить еще кучу заказов. У меня нет времени на…

— Луна! — Голос Стоуна долетает до их камеры и, конечно, до всех остальных. Луна замирает. Он там, у забора. — Луна!

— Ты что-то говорила про время? — спрашивает, улыбнувшись, Кайа. — Кажется, оно наступило.

— Луна!

Она отворачивается. Идет в конец камеры, прикладывает кулак к стенке и неслышно по ней стучит.

— Луна! — кричит Стоун еще громче.

— Есть ощущение, что он не перестанет, — говорит Кайа. Луна прислоняется лбом к стене, закусывает губу и мотает головой. — Так все и оставишь? Между прочим, скоро появится Ящер, который опять начал убивать.

— Там Павел. Он предупредит.

— Я не вижу Павла. А еще там холодно.

— Да выходи уже, девочка! — кричит кто-то из девушек сверху.

— Оставила парня на холоде!

— Мы через это уже проходили! — подхватывают парни. — Выходи, он же чуть не откинулся в карцере!

— Луна!

— Мне кажется, у него мозги отмерзли, — цедит Луна и, выходя на помост, кричит: — Уходи!

— Привет! — машет ей Стоун. — Спустишься?

— Скоро придет Ящер!

— Ты боишься за меня или за себя?

— За себя, конечно! Ты долго не проживешь, это я уже поняла!

Колония смеется.

— Ну, тебе придется довериться мне. Иначе в чем смысл всего этого?

Луна молча смотрит на него вместо ответа. Вновь раздаются выкрики — кто-то требует зрелища, кто-то желает им обоим смерти. Кто-то ждет поцелуя.

— Богом клянусь, если ты сейчас не выйдешь, я выйду вместо тебя! — кричит кто-то из парней.

— На этом мы и остановились в прошлый раз, — продолжает Стоун. — На доверии.

— Я не уверена, что могу тебе доверять. Мне нужно время.

— У тебя его было много. Это самый дорогой ресурс в «Мункейдже». Спустись, пожалуйста. Мне надо срочно сказать тебе кое-что. Не хочу драматизировать, но до завтра я могу и не дожить.

— Если начал перед всеми, то продолжай. Что ты хочешь сказать?

Стоун оглядывается по сторонам. Колония молчит. Колония ждет того, что должно было произойти уже давно.

— Что я тебя люблю.

Колония дождалась. Она взрывается аплодисментами, свистом, одобрительным гулом, криками.

— И вправду сумасшедший, — комментирует из камеры Кайа. — Такой только проблема для всех нас. Пусть Ящер решает этот вопрос. Я спать.

Кайа ложится на койку и укрывается одеялом.

— Что? — спрашивает Луна теперь уже Кайу.

— Завтра будет очень много очень важной работы.

— Стой…

— Пока-пока.

***

— Ну все, Стоун остепенился! — кричит с четвертого этажа Оскар.

— Первая свадьба на Луне! — добавляют безбилетники.

— Я буду шафером! — объявляет Джавайа.

— Бен, ты должен их поженить!

— Свадьба!

— Свадьба!

— Кажется, это было лишним… — говорит Стоун сам себе, наблюдая за эффектом.

— Отказываешься от своих слов? — звучит голос Луны из-за спины. На ней обычная тюремная куртка, а еще вязаная шапка с помпоном.

— Я… — мямлит он.

— Ты помнишь день, когда был убит Хадир? Ты сказал, что выкрикнешь мое имя, чтобы привлечь мое внимание.

— Да. В тот день ты сказала, что я никто. И что ты мне не доверяешь. Я помню.

— И вот теперь ты выкрикиваешь мое имя и говоришь… очень опасные слова для такого места. Я тут. То, что ты сказал… это правда или ты просто пытался привлечь мое внимание?

Стоун, который множество раз прокручивал в голове момент, когда он сможет высказать ей все, что думает, все, что внутри него, теперь, получив эту возможность, молчит. Ему хочется сказать, что он плевал на все правила, договоренности, понятия, тюремный этикет. Хочет сказать, что единственное его желание сейчас — проводить с ней вот так, стоя у забора, каждый вечер. Отдавая себе отчет в том, что любое прикосновение может быть наказуемо.

— Опять забыл слова?

— Нет. Просто они вдруг стали бессмысленны. Они будто тебе не подходят.

— Девушки любят романтику.

— А ты любишь честность. Потому что ты особенная.

Луна не отвечает. Они смотрят друг на друга.

— Ты сказала, что умеешь определять ложь. Так что тебе решать, правду я говорю или нет. Я тебя люблю.

Стоун выдыхает, и изо рта выходит пар. Кивает сам себе, будто признавая, что это осознанная мысль, доказанная, а затем повторяет:

— Я тебя люблю.

— Ты замерз.

— По сравнению с карцером это детский сад, — отвечает он.

Луна снимает шапку и робко протягивает ему.

— Бери. У меня есть еще.

— Шапка с помпоном? — Стоун забирает головной убор.

— Не нравится — тогда верни.

— Парни обзавидуются. — Он надевает шапку. — Как? Мне идет?

— Неважно. Главное — тепло.

— Ты купила ее?

Луна нерешительно кивает. Стоун подается вперед.

— Связала?

— Замолчи. Натяни ниже и закрой уши.

Стоун подчиняется. Луна видит в темноте у лестницы очертания Павла.

— Он нас слышит?

— Может, и слышит, но не слушает. Он считает все это ошибкой.

— А ты?

— С первого дня в «Мункейдже» он всегда оказывался прав. Видимо, и сейчас тоже.

— Тогда зачем ты тут? Кайа обещала, что ответит на твои вопросы. Ты получил, что хотел.

— Пока не знаю. Но мне важно тебе сказать, что я тебя люблю. Делай с этим что хочешь.

Луна молча смотрит в его глаза, затем пятится.

— Больше не делай глупостей. Не попадай в карцер. Ты злишь его.

— Я рисковал — и, как оказалось, не зря. Брауну не нужны были никакие шахтеры, а теперь мы есть.

— Вы есть, потому что Кайа и Павел за вас вступились. А ты мог умереть.

— Когда-то ты сказала, что я тот, кто топит других, чтобы выжить самому. Сказала, что я никто. Теперь я действую по-другому.

Луна смотрит на свою камеру, собираясь уходить.

— Стой. Что с твоими глазами? Они всегда были оранжевыми. Как солнце. Теперь холодные, как луна.

— А что с твоими? Они красные.

— Это после карцера. Не знаю, когда пройдет.

— Погода, — подхватывает Луна. — Глаза серые, когда холодно. Оранжевые — когда тепло. Причин не знаю. Просто живу с этим.

— Время, — звучит голос Павла из-за спины.

— Да, я заметил, — отвечает Стоун, взглянув на экран. Он услышал едва заметное увеличение гула, но подавать виду нельзя. Он продолжает:

— Я видел и другие твои глаза. Огненные. Это гнев?

— У нас был договор. Тогда. Ты что-то знаешь обо мне.

— Возможно. Я не уверен.

— Расскажешь завтра? — спрашивает Луна с почти детской надеждой, и Стоун видит в ее больших холодных глазах, в их глубине, проблески пламени. Проблески страха, боли и гнева.

***

— Стоун.

— Что?

— Ты ведь весь из себя математик. Пока я был жив, ты все пытался разобраться в системе. Искал способ ее взломать.

— Я все еще этим занят.

— Да, друг. А ты не пробовал подсчитать, как тебе все-таки повезло? Столько раз быть на грани, но выжить. Не думал?

— Нет. Наверное, шанс один на сотню.

— Наверное. А у меня был, видимо, шанс пятьдесят на пятьдесят. Либо живой, либо мертвый. Мне просто не повезло.

— Да, Хадир. Несправедливо, но, видимо, так.

— С другой стороны, есть и те, кому повезло меньше.

— Кому может повезти меньше, чем убитому?

— Не знаю. Может, триста восьмому? Помнишь его?

— Нет.

— Вот об этом я и говорю, друг. Его никто не помнит. Его не будет в истории «Мункейджа». Знаешь почему?

— Потому что он умер сразу. В день «приветствия». Нас с ним должны были заселить к вам.

— Да. А ведь у него тоже наверняка была история. Представляешь, его просто стерли. Вначале с лица земли, а теперь и Луны. Он не успел оставить тут ничего. Даже имени. Только номер. И шарик на стене в камере Дикаря. А ты успел много и все еще жив. Как думаешь, ты особенный?