При всей своей объёмистости вокзал оказался полон разнообразного народа. Люди прибывали и убывали, провожающие и встречающие сновали туда-сюда. Шум поездов, гам людских голосов, свистки кондукторов, реплики проводников и багажных рабочих не прекращались ни на миг. И в этой вокзальной суете сложно было не только устоять на одном месте, но и передвигаться в определённом направлении, а найти конкретного пассажира за короткое время и вовсе не представлялось возможным. Но Лавр Феликсович и остальные сыскные знали что, где и кого искать.

Состав поезда «Санкт-Петербург-Москва» стоял на центральной платформе. Посадка в вагоны третьего класса начиналась за тридцать минут до отхода поезда. Пассажиры первого и второго класса сдавали чемоданы в багажный вагон и шли завтракать в вокзальный ресторан. Так что пространство по обеим сторонам состава оставалось свободным и хорошо просматриваевым. Сушко встретился со старшими полицейских нарядов и решил вопрос расстановки сил. Два наряда страховали поезд со стороны окон купе, ещё два — со стороны перрона. Сигналом для помощи должен был стать звук железнодорожного свистка, ими были обеспечены все служащие вокзала. Железнодорожным Сушко передал две газеты с портретом Беса. Ещё немного времени ушло на контакт с жандармами в штатском, которые непринуждённо прогуливались по перрону вдоль поезда. Им Сушко передал две последние газеты.

И вот сыскные заняли свои места. Каждый у своего вагона. Лавр Феликсович и Клим Каретников выбрали соседние, для пассажиров второго класса. Время шло, агенты томились в ожидании нужного пассажира. Он появился за тридцать минут до отхода поезда. Высокий, плечистый светловолосый субъект в дорогом бежевом плаще нараспашку, из-под которого виднелся дорогой костюм-тройка, того же цвета, а на голове красовался коричневый фетровый котелок, остановился у первого вагона второго класса, у которого стоял Каретников. Пассажир улыбнулся Климу и предоставил билет во второе купе. Каретников, внимательно изучив документ, удовлетворённо кивнул, а потом почесал ухо — знак для Сушко и остальных — преступник здесь и входит в вагон.

— Милости просим, господин Ефремов, благоволите открыть вам купе? — поклонившись, подобострастным тоном произнес Каретников и по лесенке поднялся в вагон, в его руке сверкнул поездной ключ от дверей купе, пассажир последовал за ним.

Сушко, проводив Каретникова взглядом, дал знак общего сбора. Полицейские обложили вагон с обеих сторон, не входя в зону прямой видимости, жандармы встали у его дверей. Пошло пять минут, но Каретников не возвращался и никаких знаков не подавал, его свисток молчал. И, одолеваемый неприятным волнением, Сушко поднялся в вагон, придерживая под мышкой трость. Коридор вагона был пуст, и лишь дверь 3-го купе оказалась приоткрытой. Сушко всеми фибрами души почувствовал острый запах беды, и двинулся к приоткрытой двери, а потом медленно раздвинул её до половины.

На краю дивана расположился, теперь совершенно узнаваемый, человек, никакой парик и грим не смогли скрыть его истинного лица.

— Господин Глеб Валерьянович Ефремов? — приложив руку к фуражке, спросил Лавр Феликсович.

— Да, милейший, чего желаете? Я ещё ничего не просил, — вопросом на вопрос ответил субъект.

Сушко впервые услышал голос человека, которого много раз пытался задержать. Отбросив сантименты, Лавр Феликсович присел на противоположный диван, держа в левой руке трость, а потом жёстко произнёс:

— Лех Казимирович Туск, он же Адам Францевич Мазовецкий, он же Алекс Шнайдер, а попросту Лешко Бес или Цветочник, ваш путь закончен и ваш поезд никуда не пойдёт. На выход! И без глупостей.

Глаза Беса стали узкими, словно лезвие бритвы, а потом распахнулись, выплеснув на Сушко всю ненависть, презрение и злобу, кипевшие внутри. Рот убийцы скривился в волчьем оскале, губы сжались, но, вместо голоса, послышалось шипение:

— Падло легавое…

В следующее мгновение преступник, отвлекая внимание сыскного, левой ногой пнул дверь купе по замку и она задвинулась, как крышка мышеловки или створки капкана. Но взгляд Сушко не последовал за этим движением Беса. Тут правая рука убийцы вспорхнула, блеснув лезвием бритвы, которое устремилось к шее Сушко. Лавр Феликсович чуть отклонился назад и принял, падающую на него, кисть убийцы на ручку трости, снабжённую декоративными металлическими накладками. Хрустнули кости ломающегося лучезапястного сустава Беса, и бритва серебристой рыбкой скользнула на пол. От боли лицо убийцы побледнело, на лбу выступил пот, а из глотки вырвалось хриплое:

— Умри, дьявол…

Из левого рукава Беса появился длинный нож, а через несколько мгновений, левая кисть уже держала его боковым хватом. И смертоносное железо, описав дугу, понеслось в правый бок сыскного. Лавр Феликсович, уходя от смертельного удара в печень, рефлекторно отклонился назад и вправо. Клинок вспорол воздух у самого бока полицейского. Ударом предплечья по вооруженной кисти Беса, Сушко сбил направление летящей смерти, но нож не выпал из руки убийцы. Только лезвие теперь смотрело в сторону его груди. И тогда Сушко всем телом навалился на руку с ножом, и тот, как сквозь масло, зашёл под правую мышку Беса, который теперь оказался прижатым к спинке купейного дивана, и потому был совершенно беспомощен — кисть безвольно разжалась и освободила рукоятку ножа. Только сейчас Сушко стал соображать трезво и взвешенно: боевой дух, наконец, отпустил его. Одиннадцать послевоенных лет не прошли впустую — офицер-разведчик генерала Скобелева не растерял военной хватки, отработанной сотней боевых схваток и боёв в ограниченных пространствах. В экстремальных условиях боя Сушко становился подобен заводной механической кукле: он автоматически отражал удары и сам их наносил, лишь после окончания сражения оценивал урон среди своих и потери врага.

Коридор вагона разорвали призывные трели свистка и дверь распахнулась, на пороге стоял Клим Каретников, бледный, но с горящими глазами, левой рукой он зажимал рану на правом плече:

— Раскусил гад. Пырнул ножом и втолкнул в соседнее купе, — от боли скрипя зубами, бросил Клим.

Перед Сушко встал неравнозначный выбор, кого спасать первым — Беса или своего подчинённого, и он выбрал второго. Рванув подол его нательной рубахи, Лавр Феликсович помог Каретникову перевязаться. Потом, подняв с пола бритву, разрезал одежду на Бесе и осмотрел рану, не вынимая ножа. Возможно, рана и не была смертельно проникающей, но кровотечение оказалось обильным, и всё усиливалось. Теперь Сушко использовал и свою рубаху, и рубаху Беса. Перевязка не давала желаемого результата. И Сушко вспомнил недавнее напутствие Вяземского, связанное с заболеванием крови у преступника. Глаза убийцы остекленели, а губы посинели, дыхание становилось редким и хриплым. Кровь уходила из Беса, а вместе с ней и жизнь. Коридор вагона уже полнился полицескими, даже доктор появился и, осмотрев Беса, обеспокоенно покачал головой.

— Я, конечно, попытаюсь остановить кровотечение… Но нужна транспортировка в больницу, здесь мои возможности крайне ограничены. Однако, в таком состоянии пациент нетранспортабелен. Любое неловкое движение тела может сделать кровотечение профузным. Я остаюсь в купе один и буду пытаться спасти пациента. Лишние обязаны покинуть купе, — речь доктора всё ещё была полна решимости бороться за жизнь пациента до самого конца.

Сушко покинул купе, оставаясь за его дверью. Каретникова уже увезли в больницу, и Лавр Феликсович надеялся, что с Климом всё будет хорошо. Бес прожил ещё пять минут. Он умер обливаясь и захлёбываясь собственной кровью, как и все его жертвы.

***

Исход задержания не обрадовал Путилина, но жизнь своих агентов для него оставалась ценнее. В любом случае, дело Леха Туска было завершено в отведённый высоким начальством срок. И в полдень Иван Дмитриевич отправился на доклад в Департамент — на ковёр к Дурново. Пётр Николаевич откровенно недолюбливал Путилина: завидовал его славе и известности, несомненному таланту сыщика и руководителя Сыскной, тем более, что многие известные особы и высокопоставленные персоны весьма лестно отзывались о способностях главного сыщика Петербурга. При всём том, Путилин никогда и ни перед кем не склонялся, не расшаркивался, не лебезил, не искал выгоды или чьего-то покровительства.