— Шеф, будьте спокойны, дело непременно сладится. К вечеру вы увидите Беса в камере предварительного задержания Сыскной. Обещаю ни стрелять, ни бить его по голове не будем. Пусть Бес играет в свои уголовные игры, мы будем играть по своим правилам, — успрокоил волнение начальника Сушко.

— Нуте-с, если с первой бумагой закончили, я приступаю ко второй и третьей, — произнёс Путилин, взяв со стола ещё два документа.

— Представьте себе, господа, прибалтийская полиция, наконец, разродилась сведениями о немецких парикмахерах-близнецах — брадобрее Алексе Шнайдере из Риги и мастере париков Теодоре Кохе из Ревеля. Что поделать, тамошние охранители порядка живут неспешно, как и говорят — медленно и тягуче. Однако, послушайте их ответы на мой запросы:

«Теодор Алоиз Кох, 1849 года рождения.

Ревельский мещанин из остзейских немцев. Проживал в Старом городе по улице Лай 18.

Род занятий: ученик, а с 1884 года — мастер по производству париков. Работал по специальности в парикмахерском салоне «Apollo» г-на Адольфа Штольца.

Характер замкнутый, немногословен, но всегда готов услужить клиентам. Жалоб и замечаний по обслуживанию не имел.

Холост, достаток средний. Ближайшие родственники: отец — Алоиз Кох, сестра — Марта Кох, в замужестве Зайдлиц, 32 лет, проживающие в Ревеле по тому же адресу.

Приводов в полицию не имел. В политической деятельности не замечен. В связи с этим указание об особых приметах отсутствует.

Покинул пределы Эстляндии в марте 1888 г, в связи с отбытием в Санкт-Петербург».

Путилин отложил прочитанный документ в сторону и приступил к следующему:

«Алекс Фердинанд Шнайдер, 1856 года рождения.

Потомок рижских купцов из балтийских немцев, проживал в Риге по улице Калею 4.

Род занятий: оптовая торговля сельхозпродукцией, подряды на обеспечение фуражом для армейских лошадей.

По характеру общителен. Имел целый ряд друзей и знакомых. Импозантен и нравится женщинам. Явных врагов не нажил. Азартный игрок в карты, потому имеет долги.

Холост, ближайших родственников не имеет. Родители умерли, сестёр и братьев нет.

В поле зрения полиции не попадал, политической деятельностью не занимался. Особые приметы уточнить невозможно, потому как полицейский формуляр не заводился.

Покинул пределы Лифляндской губернии в апреле сего года, в связи с отбытием в Санкт-Петербург».

Снова подождав, пока слушатели достаточно проанализируют полученные сведения, Путилин спросил Вяземского:

— Пётр Апполинарьевич, голубчик, что скажете, похожи ли описания и характеры этих немцев на тех, которых вы видели в парикмахерском салоне на Фонтанке?

И судебный медик ответил:

— Дорогой Иван Дмитриевич, смею напомнить, что первое сомнение высказал мой помощник — истый немец Карл Альфредович Штёйдель. Мастер париков Теодор Кох, виденный мной и проверенный Штёйделем, соответствует представленному вами описанию. И говорит он на выверенном остзейском диалекте. А вот… брадобрей Шнайдер. По словам Штёйделя владеет лишь разговорным немецким. Немцы Ливонии-Лифляндии имеют крепкие саксонские корни, что отражается на их немецком. Ни того, ни другого у Шнайдера нет. И, описанный рижской полицией Шнайдер, совсем не похож на того, кого я видел в парикмахерском салоне на Фонтанке.

— И какой же вывод вы делаете, Пётр Апполинарьевич? Что вы этим хотите сказать? — насторожённо спросил Сушко.

— Ну-ну, Лавр Феликсович… Только то, что человек, который зовёт себя Алексом Шнайдером, не тот, за кого старается себя выдать. Да, возможно паспорт у него настоящий, но ведь вы сами говорили, что его можно достать преступным путём или купить. Первое мне кажется более достоверным. И ещё, обратите внимание на даты выезда немцев с предыдущего места пребывания. Мастер париков Теодор Кох в Петербурге уже больше года — худо-бедно обзавёлся знакомыми или людьми, хорошо его запомнившими, к тому же он настоящий парикмахер. А Алекс Шнайдер появился в столице почти одновременно с Бесом-Цветочником, опасной бритвой же владеет всякий, не называя себя брадобреем. Почему Шнайдер не продолжил свою торговую карьеру? А в карты можно проиграть и паспорт, и жизнь. Но об этом думать и решать вам, господа сыщики.

Сыщики молчали, всерьёз задумавшись над сказанным, и Вяземский, воспользовавшись образовавшейся паузой, продолжил:

— Вот ещё что не даёт мне покоя с первого дня посещения общества немцев-парикмахеров. Сперва похожесть Коха и Шнайдера смотрелась обычной данью моде и одинаковыми представлениям о современном мужском идеале. Но, теперь я уверен, что они не просто знакомы по общему делу, а знают друг друга ближе, общаются и возможно ходят друг к другу в гости, хотя у немцев с эти сложно. Из чего я делаю вывод, что о друг друге они знают то, чего пока не знаете вы.

Тут Сушко поймал на себе красноречивый взгляд шефа.

— Иван Дмитриевич, не смотрите на меня так осуждающе, — оправдываясь, произнёс Лавр Феликсович. — Шнайдер под надзором, даже сегодня его стерегут двое агентов. Но наружные ничего особого не замечают. Немец, пусть даже мнимый, ежедневно в одно и то же время с Фонтанки 37 следует на службу в салон, в конце дня возвращается домой. Завтракает, обедает и ужинает в одной и той же немецкой харчевне. Мои там были. Никаких посторонних контактов Шнайдер не имеет. Конечно, можно немца взять и под белы руки сопроводить в Сыскную, а дома провести дотошный обыск. Но где основания? Что мы ему предъявим? Иностранец живёт по чужому паспорту? Так пусть им займутся соответствующие органы дознания. В чём здесь закавыка?

— Близнецы, Лавр Феликсович… — коротко бросил Вяземский, но договорить ему не дали. Негромко постучав в дверь, в кабинет вошёл Клим Каретников и, поклонившись Путилину в знак извинения за вторжение, обратился к Сушко:

— Лавр Феликсович пора выдвигаться на Сенную. Время идёт, а там ещё нужно присмотреться и расставиться. Кулик уже готов к операции. Трусится конечно, но старается выглядеть молодцом. Иван Дмитриевич, он хочет сказать вам пару слов. Говорит, что ему это необходимо.

Сушко поспешно спустился в помещение сыскных агентов для переодевания и придания внешности нужного образа, облегчающего работу в толпе. Через короткое время пролётки с сыскными отправились в сторону Сенного рынка. Вяземский отбыл на обед, в кои веки Ильзе не будет ворчать, опасаясь за желудок хозяина, не будет осуждать его за легкомысленное отношение к здоровью.

А Путилин приступил к разговору с Куликом. Младший помощник делопроизводителя выглядел озабоченным и напряжённым: пальцы рук дрожали, губы сжались в узкую полоску, глаза выглядели потухшими.

— Иван Дмитриевич… Я понимаю, что натворил много непростительного и преступного… — глухим, ломающимся голосом проговорил Кулик. — Но каково будет моей семье с таким клеймом? Муж и отец — вор, предатель и пособник убийцы. Им нигде не дадут проходу и спокойного житья. Я сделаю всё, что вы просите и к чему меня подготовили. Семью мою пожалейте, выручите моих девочек… Не дайте им сгинуть от всеобщего презрения и злобы. Не такой судьбы я им желал…

— Успокойтесь, Модест Иванович, — Путилин видел, что в таком состоянии Кулик не сможет выполнить возложенную на него миссию. — А давайте-ка хлебнём чайку, у меня и сушки есть. Попейте горячего, и душа непременно на место встанет.

Кулик трясущимися руками взял стакан и сделал несколько глотков. Чай предал ему бодрости и уверенности в себе. Щёки порозовели, а в глазах появился блеск — интерес к жизни возвращался. К концу стакана перед Путилиным сидел уже другой человек.

— Пора ехать, Модест Иванович, — возвращая Кулика к реальности, произнёс Путилин. До встречи оставалось сорок минут.

— За семью не беспокойтесь, в обиду не дадим. Я, Иван Дмитриевич Путилин, вам это обещаю, — напоследок заверил Кулика начальник Сыскной, а младший помощник делопроизводителя, не прощаясь, спустился к пролётке, ожидавшей его у двери со двора здания. Возницу изображал переодетый городовой, у которого под сидением лежал револьвер.