— Приятно познакомиться, господа. А теперь о деле, — настоятельным тоном произнесла Авдеева, заметно было, что общение с полицией удовольствия ей не доставляет.

— Елизавета Павловна, пожалуйста, гляньте на портреты этих женщин. Знакомы ли они вам? — произнёс Лавр Феликсович, пристально глядя в глаза Авдеевой, а потом разложил на её письменном столе рисованные портреты жертв Цветочника. — Окажите услугу правосудию, проявите свою гражданскую позицию…

Хозяйка салона сначала мельком глянула на рисунки, а потом её взгляд задержался на одном из них.

— Эта особа очень похожа на мою швею Дарью Клепикову, — Авдеева указала пальцем на левый рисунок. — Но она уже уволилась и уехала с кавалером в Смоленск… Вот так, господа, и мне нечего больше добавить…

— Елизавета Павловна, имеется ли у вас её адрес? С кем из ваших работниц Клепикова сошлась особенно близко?

Авдеева, открыв ящик стола, достала толстую тетрадь в коленкоровом переплёте и, полистав её, ответила Сушко:

— Клепикова перебралась в Петербург из Тверской губернии. У меня, кроме раскроя, Дарья занималась ручной подшивкой отдельных элементов одежды и приёмом заказов от клиентов, преимущественно мужского пола. Она снимала комнату в доходном доме у Чернышёва моста, в Чернышёвом переулке дом 1, комната 8 на втором этаже. Накоротке зналась с Катериной Усольцевой… А что Клепикова связалась с криминалом? По ней никак не скажешь…

— Нет, госпожа Авдеева, — сухо ответил Сушко. — Её убили… И Сыскная занимается поиском убийцы. Благодарю за оказанную помощь. А теперь позовите Катерину Усольцеву. Честь имею, мадам Авдеева. Вас мы больше не побеспокоим.

Через пять минут троица оказалась в просторной примерочной. Услышав новость о смерти подруги, Катерина горестно расплакалась. Пётр Апполинарьевич, успокоив девушку, протянул ей чистый носовой платок.

— Скажите Катерина, у Дарьи был поклонник? Не из-за него ли она вдруг уволилась с хорошо оплачиваемой работы, ведь найти такую в Петербурге иногородней совсем непросто?

Уняв всхлипывание и использовав носовой платок Вяземского по назначению, Катерина ответила:

— Помилуй Господь, как я ей завидовала… У неё в жизни было всё. Красота, стать и манеры, жильё и… поклонник, очень привлекательный, обеспеченный мужчина. Совсем не старый. Его звали Григорием. Григорий трудился помощником купца Субботина, рыбного промышленника, торгующего со Швецией и Норвегией. Григорий приносил ушивать три пиджака, говорил, что похудел, когда их корабль сломался в море и две недели не мог пристать к берегу. Дарья влюбилась сразу, пока пиджаки Григория были в работе, они встречались — гуляли, посещали ресторацию и женские магазины. Он даже подарок Даше сделал, жутко дорогой — шейную подвеску в виде золотого сердечка с буквой «Р» — дедом Григория был купец Рогозин, а украшение это передаётся по наследству по женской линии. Григорий предложил Дарье перебраться в Смоленск и там жить вместе, обещал купить ей швейную мастерскую, чтобы она была её хозяйкой. Это было меньше недели назад… С тех пор я Клепикову больше не видела. Ой, что же это такое на свете творится.

Следующий вопрос Сушко прервал вновь нахлынувшие причитания Катерины Усольцевой:

— Такого цвета и фактуры ткани были пиджаки Григория?

И Лавр Феликсович показал Катерине обрезки брюк, найденные на квартире Груздевой.

— Да, такими и были пиджаки Григория, — уверенно ответила Усольцева.

В этот момент Вяземский выразительно глянул на Сушко, и тот утвердительно кивнул. Тогда Пётр Апполинарьевич сам стал задавать вопросы.

— Катерина, голубушка, сможете ли вы подробно описать Григория, ухажёра Дарьи, — отеческим тоном спросил Вяземский, такой голос всегда вызывал доверие и максимальную отдачу со стороны свидетелей. — Не тушуйтесь, я вам помогу. Зовите меня по простому — Пётр Апполинарьевич. Для начала сосредоточьтесь на лице Григория… Какое оно у него, есть ли особенности, на которых взгляд задерживается?

— Ну, как вам сказать, Пётр Апполинарьевич, — видно было, что молодая собеседница Вязеского собирается с мыслями, она даже чуть прикрыла глаза, освежая память. — Лицо продолговатое, скулы сглажены… Волосы, усы и бакенбарды чёрные… Глаза светлые, слегка навыкате… Носит шейный платок. Право слово, чудно смотрится, но Дарье нравилось. Григорий не любил галстуков.

— У вас прекрасно получается, Катерина, — похвалил свидетельницу Вяземский, который успевал записывать названные приметы в блокнот. — А теперь постарайтесь вспомнить были ли у Григория особенности, отличающие его от других мужчин.

— Ага, Пётр Аполинарьевич, точно… — на этих словах Катерина оживилась — Палец! Мизинец левой руки у него кривой и не разгибается… И ещё, Григорий курил папиросы, которые доставал из дорогого портсигара с одноглавым орлом на крышке. Чудной орёл, у нас-то все двухглавые… И глаз у этого блестел драгоценным камнем. Право слово, запоминающаяся вещь.

— Так выглядит польский орёл. Польский герб, — уточнил слова свидетельницы Вяземский и глянул на Сушко, взгляд этот означал, что у Вяземского вопросов больше нет.

И тогда Лавр Феликсович задал свой последний вопрос:

— Скажите, госпожа Усольцева, а не спрашивал ли про Григория ещё кто-нибудь, кроме нас с Петром Апполинарьевичем?

— А что, Григорий и впрямь преступник? — вопросом на вопрос ответила Катерина. — Так говорили те двое, которые ко мне приходили ещё до отъезда Дарьи. Страшные, неприятные люди… Я Дашу предупредила и сказала ей, чтобы Григорию про их приход рассказала.

— Кто они, кем представились, как выглядели? — на одном дыхании Сушко выпалил целых три вопроса.

Сбитая с толку таким напором полицейского, Катерина замешкалась, но всё же ответила:

— Представились агентами Рижской полиции… Оба чернявые. Один ниже, другой выше среднего роста. Говорили с прибалтийским акцентом. Григория преследуют, как крупного фальшивомонетчика, обманувшего высокого государственного чиновника на большие деньги. Телефон оставили, где их можно найти…

Сушко слушал внимательно, а голову свербила одна и та же мысль, воспоминание из последней беседы с Путилиным: «Гости оттуда!».

— Телефон! — коротко бросил Сушко и посмотрел на Вяземского.

— Абонент № 96… — оторопело произнесла Усольцева. — 96… Я точно запомнила.

Пётр Апполинарьевич записал эту информацию в записную книжку. Уже на улице Сушко заметил Вяземскому:

— Поздравляю, ваше участие позволило опознать вторую жертву Цветочника и составить словесный портрет убийцы. Приметный портсигар он может спрятать, а вот сломанный мезинец нет. На квартиру Дарьи Клепиковой ехать поздно и бесполезно. Там мы ничего не найдём… Цветочник — тёртый уголовный калач, следов не оставляет.

— И искать этого лже-Григория у купца Субботина бесполезно, его там никогда не было, — закончил Вяземский мысль Сушко.

Следующая остановка состоялась у заведения, на которое указал Вяземский, заинтересовавшийся двумя его витринными окнами. На них было одинаковое изображение: изящная красавица с оголёнными плечами в длинном красном платье и красной чалме, украшенной большим драгоценным камнем, в длинных красных перчатках, с красными губами и красной розой в руке, а левая её рука сжимала гриф скрипки. Над входной дверью заведения красовалась вывеска: «Музыкальная гостиная madame Саro de Lavigne. Лучшие музыканты Европы и Санкт-Петербурга. Холодное шампанское, осетровая икра и устрицы. Чудесное времяпрепровождение. Вход по пригласительным билетам».

— Не много ли красного на витрине, да ещё и такая же роза? — с вопросом к Сушко обратился Вяземский.

— Мне это напоминает цветочный антураж убийств Цветочника, извините за тавтологию выражения, — ответил Лавр Феликсович и в свою очередь спросил Вяземского. — Пётр Апполинарьевич, а сколько заострённых лепестков розы вы видите?

— Пять, ровно пять… — не понимая к чему клонит Сушко, ответил Пётр Апполинарьевич.

— Всё верно, Пётр Апполинарьевич, — утвердительно заметил Сушко. — Это не бордель… Французские графини этим не промышляют.