Аннаксандер провёл рукой по стене, и под пальцами осыпалась штукатурка, обнажив кирпичи, испещрённые царапинами. Не человеческими. Они оставили метки. Следы когтей… Он прищурился.

— Хищники. Стая.

Он знал их повадки. Гон — не просто война. Это охота. Монстры, рождённые из тьмы по ту сторону мира, не брали пленных. Они пожирали страх, высасывали надежду, оставляя после себя лишь пустые оболочки. И этот город, как десятки до него, стал ловушкой для тех, кто не успел бежать.

Внезапно воздух содрогнулся. Где-то над ними, на уровне крыш, раздался гул — низкий, вибрационный, от которого задрожали стены. Аннександер поднял голову. Они пришли.

Сначала это были тени. Бесформенные, зыбкие, они сползали с неба, как чёрный дождь. Потом тени обрели очертания: когтистые лапы, перепончатые крылья, глаза — сотни глаз, светящихся голодным желтым. Монстры Гона.

— К щитам! — крикнул Аннаксандер, но город молчал. Некому было откликнуться.

Первая волна обрушилась на них с визгом. Атлас рванулся вперёд, его меч рассек воздух, и голова твари, похожей на помесь скорпиона и летучей мыши, отлетела в сторону. Зелёная кровь брызнула на стену, зашипев, как кислота.

Аннаксандер потянулся к поясу и вынул из-под плаща небольшую, но мощную вещь — Черный кристалл в оправе из кости, испещрённой рунами Мары. Свет его поверхности мерцал зловещим блеском, словно отражая бесконечную бездну забвения и боли, но в то же время излучая неукротимую силу, способную противостоять даже самым жестоким нападениям. Атлас пристально посмотрел на артефакт, как будто пытаясь прочесть в его отблеске судьбу грядущих битв.

Он поднял руку, и его голос, твердый и властный, разнёсся по улицам мертвого города:

— Пусть мир увидит, что человек побеждает всегда!

Он произнёс несколько заклинаний — активаторов, и пространство, словно подчинённое его воле, задрожало от могущества произнесенных слов. В тот же миг он поднял Черный кристалл, и его руны вспыхнули, пробуждая силу неизвестной магии. Свет артефакта, как пылающий факел, осветил темные переулки, отгоняя несметное полчище захватчиков, словно невидимый барьер, отражавший всю ярость Гона.

Монстры, остановленные этим сиянием, стали отступать, а город словно на миг вздохнул. Но победа была лишь началом. Силы врага были слишком многочисленны, и чтобы сохранить город, необходимо было подготовить армию, способную противостоять безжалостной ярости чудовищ. Взволнованный успехом, но и осознавая неизбежные расходы, Аннаксандер понимал: артефакт сработал, и теперь понадобится еще больше таких реликвий!

Осознавая всю цену этого дара, он вынул свиток с приказом, в котором было четко прописано: «Покупка первой партии артефактов осуществляется по двойной цене». Это означало, что теперь каждый артефакт, способный защитить людей от Гона, будет иметь непомерную стоимость, а организация закупок и поставок в каждый порт, на каждую заставу, потребует огромных средств. Но цена была оправдана, если от этого зависело будущее мира и репутация Ордена.

— Очередной город сегодня спасён, — сказал он, обращаясь к Атласу, чей взгляд был полон решимости и грусти одновременно, — но впереди ещё много работы. Нам придется вложить немалые средства и силы, чтобы снабдить каждый уголок мира этими щитами.

Атлас кивнул, и они оба понимали: время для размышлений закончилось. Впервые у людей появился щит, что сможет обеспечить безопасность мирным жителям. Сможет сделать то, на что глава ордена зверя положил всю свою жизнь!

Но нужда в охотниках никуда не делась, ведь армия монстров никуда не исчезла. И ее требуется истребить!

С этими мыслями Аннаксандер отправился со своим верным другом в лагерь и возглавил элитный отряд. В этом регионе было еще много тварей, которых следовало упокоить на веки вечные. Двигаясь в сторону ворот очередного европейского города, готовясь к решающему этапу войны, зная, что миссия Глеба, его приказ, уже скоро себя покажут, Аннаксандер шагал увереннее. Он чувствовал, что мир больше не будет подчиняться тьме. И эта решимость требовала не только веры, но и колоссальных жертв, которые многие охотники были готовы отдать ради нового света, ради новой эпохи.

Монархи — такой народ, что не может долго сидеть без дела. Конечно, в Домене было хорошо, весело и тепло, но мои люди гибли на полях сражений, мои близкие рисковали собой и, возможно вовсю проливали кровь.

Поэтому немудрено, что я сейчас стоял на краю обрыва, недалеко от храма, что возвел «Радомирушка». Это было недалеко от Санкт-Петербурга. Сеть моих святилищ располагала к жестоким диверсиям. Внизу, в долине, копошились, как тараканы, обозы Голицына. Плащ хлестал по ногам, ветер выл — будто сама земля просила мести. Алтарь под ладонью был холодным, живым. Я метнул несколько огромных огненных шаров в грузовики и активировал портал. Пространство взвыло, и я шагнул в разрыв.

Очутился я уже в другом месте. Какой-то военный городок в тылу врага. Вонь пороха ударила в нос. Я вышел на крыльцо храма и увидел, как какой-то толстожопый генерал стоял перед шеренгой солдат и размахивал бутылкой, выкрикивая оскорбления в адрес Годуновых. Его рожа была красной, как мясо на углях. Я возник за его спиной, тише собственной тени.

— Пламенный спич, — бросил я в ухо.

Приказ: Распад.

Его тело хрустнуло, рассыпаясь костяной мукой. Солдаты застыли — рты открыты, глаза выпучены. А я уже рвал склады. Бочки с порохом взлетали огненными грибами, осыпая плацы искрами. Земля рычала, смыкаясь над бегущими. Крики: «Долгорукий!» — эхом бились о бетон многоэтажок.

Следующий алтарь. Река Кама. Артиллерия Голицына тузила наши фронты. Я вырвал воду из русла — вертикальная стена, высотой с колокольню. Гаубицы и танки захлебнулись, как щенки в луже. Пальцы сжал — лёд треснул, вырвался стаей кристальных ястребов. Они впились в глаза магам, выклёвывали глазницы, пока те захлёбывались собственной кровью.

— Грёбаные кукловоды, — проворчал я, вытирая брызги со щеки. — Вам бы кукол шить, а не войну.

Третий алтарь. Крепость под Псковом. Здесь я не стал убивать. Просто с помощью Власти сшил когнитивную сеть и ударил ею во врага. Шёпот из преисподни прокрался в уши солдат: «Голицын сжёг ваши семьи. Бегите». К утру гарнизон испарился. На воротах нацарапано углём: «Он идёт».

Я усмехнулся, стирая пепел с рук. Война — не про окопы. Война — про страх. А я — его отец, мать и злой демиург в одном флаконе.

— Бегите, тараканы, — пробормотал я, уже переносясь к следующему алтарю. — Бегите и шепчите мое имя.

Алтари вспыхивали и гасли за моей спиной, как свечи на похоронах империи. Империи Голицына, но не Годуновых.

Шатёр Голицына дышал смертью. Стены, сшитые из человечьих шкур, подсвечивались мерцающими неоновыми рунами — гибрид древней чернокнижной магии и современной «стихийки». На столе, выточенном из обсидиана, гудел голограммный проектор: карта фронтов светилась кроваво-красным, как раны на теле Российской империи. Даниил сидел на троне из сплавленного оружия — автоматов, перевитых колючей проволокой. В костре перед ним трещали не просто кости, а позвоночники магов-предателей, пропитанные напалмом. В чаше из черепа плавала кровь.

Полотно шатра распахнулось без звука. Сергей Нарышкин вошел, как призрак. На нём не было доспехов — только рваный бронежилет с выжженным гербом отца. Глаза горели, как два угля, вытащенных из печи кузнеца. За спиной висел тесак с глушителем заклятий — армейский стандарт 2025-го.

— Ты… Сын Нарышкина, — Голицын щёлкнул пальцем. Голограмма фронтов погасла. Его голос недобро скрипел. — Тот, кто выжил, когда Москву превратили в балаган. Твой отец управлял этим городом лучше…

Сергей не ответил. Рука дрожала на рукояти тесака — вены на запястье пульсировали чёрным — следы от алхимии…

— Я пришёл за правосудием.

Голицын встал. Тень за ним зашевелилась, обретая форму — трёхметровый мрачный силуэт первого Голицына…