— Где ты? — прошептал я, мой голос был тихим, но полным разочарования.

Я обошёл лагерь. Мои глаза искали хоть какой-то намёк на то, куда могли направиться Анастасия и её братья. Но следы вели только к лагерю и обратно, словно они просто исчезли.

Я почувствовал, как в груди что-то сжалось. Это было не просто разочарование — это была потеря.

Я закрыл глаза, пытаясь уловить её след, но даже моя магия не могла найти того, кто, казалось, исчез без следа.

— Почему? — прошептал я, мой голос был полон боли.

Но времени на сожаления не оставалось. Я знал, что мне нужно было срочно встретиться со специалистами по соответствию. Ведь им предстояло еще так много работы…

Я повернулся и шагнул в сторону, где виднелись очертания города. Мои шаги были твёрдыми, а в глазах горела решимость.

— Я найду тебя, — произнёс я. — Всегда находил.

И с этими словами я исчез в ночи, оставив за собой лишь следы на снегу, которые быстро замело ветром.

Там же, за день до возвращения Глеба.

Кабинет Бельских, что был выделен Глебом в замке Сириуса-1, дышал затхлостью. Резные дубовые панели, почерневшие от времени, поглощали свет дрожащих свечей, а портрет матери Артура — женщины с печальными глазами и рукой, лежащей на старинном фолианте — наблюдал со стены, словно хранитель невысказанных тайн. За окном метель выла, царапая стёкла ледяными когтями, но Эдуард Бельский, казалось, не замечал ни холода, ни времени. Его пальцы, покрытые шрамами от клинков и магических ожогов, методично перебирали карты на столе. На одной из них, испещрённой кроваво-красными пометками, Москва была обведена кругом — как жертва, отмеченная для заклания.

— О чем ты думаешь, отец⁈ — Артур вскинул голову, и пламя камина отразилось в его глазах, превратив зрачки в два золотых угля. Он стоял у массивного дубового стола, сжимая в руке обломок пергамента — письмо от союзника, найденное в кармане мёртвого гонца. Пользоваться «паутиной» в эти времена было опасно. Они откатились на несколько веков назад.

Эдуард не ответил. Он поднял серебряный кубок и отпил вина, тёмного, как старая кровь. Тень от его профиля, орлиного и непреклонного, легла на карту, закрыв Москву.

— Ты думаешь, я не вижу, как дрожат твои руки? — Артур шагнул вперёд, и его голос сорвался на хрип. — Ты не спал неделями. Каждую ночь ты перебираешь эти… эти бездушные бумаги, будто они могут заменить живое сердце!

Сундук с железными уголками захлопнулся с глухим стуком. Эдуард повернулся к сыну, и в его взгляде вспыхнуло что-то опасное — холодное…

— Живое сердце? — он медленно провёл пальцем по шраму, пересекавшему левую бровь, — его он получил, когда они штурмом забирали наследие Долгорукого. — Мое сердце истекает кровью от осознания того, что город, который мне доверил Десница вот-вот может оказаться под пятой врага.

Артур сжал кулаки.

— Он все поймет! В этом нет твоей вины!

— Ты всё ещё молод! — Эдуард ударил ладонью по карте, и кубок подпрыгнул, расплёскивая вино, как капли яда. — Молод, горяч и слеп. Мы недавно стали князьями. Это тяжкая ноша, и я как глава рода должен нести этот крест в первых рядах. К тому же Голицын не воюет только мечами, сын. Он воюет страхом. Он заставит тебя усомниться в каждом шаге, в каждом слове… даже в воздухе, который ты вдыхаешь. Нельзя отдавать ему Москву!

Тишина повисла, прерываемая только треском поленьев в камине. Артур подошёл к окну, прижал лоб к ледяному стеклу.

— Почему ты не берёшь меня с собой? — спросил он, не оборачиваясь.

Эдуард вздохнул. Шаг. Ещё шаг. Его рука легла на плечо сына.

— Потому что кто-то должен остаться… чтобы зажечь свет, если моя свеча погаснет.

Артур резко обернулся, но отец уже надевал плащ, подбитый горностаем. На груди, поверх артефактной кольчуги, тускло поблёскивал медальон с портретом матери — единственная слабость Эдуарда Бельского.

— Ты оставляешь меня, как щенка на цепи!

— Нет. — голос Эдуарда стал тише, но твёрже. — Я оставляю тебя как последний оплот нашего рода. Если паду я — будет срублено лишь одно древо. А если падёшь ты… — он потянул со стола карту, смял её в комок и швырнул в огонь, — … тогда всё это — сожженный лес, прах, пустышка!

Дверь захлопнулась. Артур остался один, слушая, как завывание ветра сливается со скрипом колёс отъезжающей машины. Его рука потянулась к медальону на собственном поясе — точной копии отцовского. Внутри, под стеклом, лежала прядь волос матери.

— Выживи, отец,

За окном метель смолкла на миг, и в разрыве туч показалась звезда Сириуса, холодная и неумолимая. Как обещание. Как приговор.

В зале, освещённом лишь тусклым светом магических кристаллов, уже ждал Седой, вызванный мной.

Александр Николаевич Белов, прозванный Седым за свои преждевременно поседевшие волосы, стоял у карты, разложенной на массивном дубовом столе. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, было непроницаемо, но в глазах, серых, как пепел, читалось напряжение. На его плече горделиво восседала Куська.

— Наконец-то… Ты… Вы вернулись, — произнёс Седой. — Столько времени прошло…

Я сбросил плащ, и тень от него легла на пол.

— Время — понятие относительное, — ответил я, подходя к столу. — Что случилось?

Седой вздохнул и провёл рукой по карте, где красные и синие флажки обозначали позиции враждующих армий.

— Война началась, — сказал он коротко. — Армия, оставшаяся верной Годуновым, перешла в наступление. Они атакуют магов смерти Голицына на всех фронтах.

Я нахмурился. Мои пальцы, длинные и тонкие, коснулись флажка, обозначавшего ключевую крепость.

— Где Анастасия? — спросил я, и в моем голосе прозвучала едва уловимая нотка интереса.

— На фронте, — ответил Седой. — С братьями. Они лично возглавили атаку, чтобы поднять боевой дух войск.

Я усмехнулся, но в глазах не было радости.

— Храбро. Глупо, но храбро.

Седой посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнуло что-то, похожее на предупреждение.

— Не недооценивай их. Годуновы — не просто символ. Они — легенда. И легенды имеют привычку оживать в самый неподходящий момент.

Я отвернулся, и мой взгляд упал на окно, за которым бушевала метель.

— Легенды умирают, Седой. Как и люди.

Тишина повисла в зале, прерываемая только треском дров в камине. Седой сложил карту и положил её на стол.

— Что дальше? — спросил он.

Я повернулся к нему, и в моих глазах вспыхнул холодный огонь.

— В первую очередь нам необходимо нарастить производство артефактов от Гона.

Седой кивнул, но в его взгляде читалось сомнение.

— Мне позвать специалистов по соответствию?

Я улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего добродушного.

— Зови. И призови всех из них, кто не изменил своей присяге на верность роду Годуновых.

Шаги эхом разносились по залу замка, где в свете магических светильников стены отливали холодным камнем. Атмосфера была напряжённой, пронизанной ощущением надвигающейся бури. Я вошёл в зал, где меня уже ждали Голубев Михаил Сергеевич и Тарасов Антон Павлович — двое единственных специалистов по соответствию, людей, которые, несмотря на отсутствие магических способностей, владели уникальным искусством создания защитных артефактов.

Эти двое были редкостью, потому что лишь их знания позволяли преобразовывать чистую магическую энергию в стабильные артефакты, защищающие от Гона. Без них мир людей был бы обречён.

Я остановился перед ними, обводя взглядом расстеленные на столе чертежи, схемы, рунические расчёты. Работа велась, но этого было недостаточно.

— Время не на нашей стороне, — начал я, не теряя ни секунды. — Скоро начнётся Гон, что ранее не был виден этим миром, и мы столкнёмся с нашествием монстров, которые уничтожат всех, кто окажется без защиты. Нам нужны тысячи артефактов. Срочно.

Голубев выдохнул, протирая уставшее лицо, прежде чем ответить.