– Знаете, Густавссон, – прервал тролля Потоцкий. – Вам бы цены не было, если бы вы возглавляли в каком-нибудь советском институте кафедру научного атеизма. Только вы не забывайте, что мне атеизм преподавали в течение пяти лет, а до этого еще в школе рассказывали, как церковь обманывает население. Так что, если можно, не теряйте времени.

– Хорошо, хорошо, только не капризничайте. Обратим внимание на одно обстоятельство. Всю свою жизнь сестра Люсия находится под жесточайшим контролем. Монастырское начальство в Коимбре не допускает к свиданию с ней практически никого. С ней нельзя поговорить, с ней нельзя даже переписываться. Она слишком занята? Возможно. Но получается, что она занята больше, чем сам папа римский, с которым все-таки можно войти в контакт. Ее хранят так же зорко, как и то самое ее письмо, которое она написала в сорок четвертом году и в котором вроде бы раскрыла наконец третий секрет Фатимской Девы. Интересно, а почему? Может быть, сестра Люсия вовсе не представляется ее охранникам такой уж кроткой и послушной овечкой, которая всегда будет выполнять все инструкции Ватикана? Может быть, они опасаются, что сестра-кармелитка может в сердцах и проболтаться о чем-то очень важном? И видимо, у них есть какие-то основания опасаться этого. Иначе чего же они так боялись все это время?

– Куда интереснее было бы спросить, почему сестра Люсия записала третий секрет лишь в сорок четвертом. И почему, прежде чем отдать конверт архиепископу Бертону, она написала на нем разрешение вскрыть его лишь в шестидесятом.

Потоцкий наконец сдался и решил принять участие в игре, которую ему предложил шведский тролль. Тролль, казалось, этому очень обрадовался.

– Так Бертон же спросил ее об этом! – почти закричал он. – Он спросил, велела ли так сделать сама Дева Мария. И что сестра Люсия? Она отвечала ему, что Дева Мария здесь ни при чем, что у нее у самой есть интуиция, которая подсказывает ей, что сделать надо именно так. Что раньше люди не смогут это понять правильно, а после шестидесятого, дескать, понять им этот секрет будет уже легче. Аргументы легко узнаваемые, будто бы говорила не сестра Люсия, а пресс-секретарь Ватикана.

– Кстати сказать, здесь вы могли бы заметить, что сестра Люсия до последнего пыталась вести себя с достоинством. Для Ватикана было бы куда приятнее услышать, что так повелела не какая-нибудь там человеческая интуиция, а сама Фатимская Дева. Тем не менее сестра Люсия не сделала ему такого подарка и лишний раз не использовала для спекуляций имя Фатимской Девы. Что ей в принципе стоило сказать, что это было решение самой Марии? Тем более что от нее, похоже, этого и добивались. И все-таки она не сделала этого. Может быть, таким образом она пыталась подать своего рода сигнал о бедствии? Дать знать внешнему миру, что не все так гладко в том, как обходится церковь с этим секретом и с ней самой?

– Блестяще, – сказал тролль и восхищенно посмотрел на Потоцкого. – Вы и не представляете, насколько мы сейчас благодаря вашей догадке приблизились к сути дела. Мы уже совсем рядом.

Но Потоцкий вроде и не обратил внимания на его слова. Он увлеченно продолжал:

– А насчет того, почему вдруг третий секрет в письменном виде появился именно в сорок четвертом году, стоит поговорить отдельно. У Ватикана – немалые проблемы с тем, как определить и как потом объяснять свои позиции в отношениях с нацистами. Перелом во Второй мировой уже произошел. Впрочем, это теперь нам понятно, что он уже произошел к тому времени. А тогда в разных головах оставались еще и другие возможные варианты развития ситуации. Рейх еще надеялся на чудо-оружие – оружие возмездия. Да и в любом случае очертания послевоенного мира в Европе тогда представлялись еще очень и очень неопределенными. И вот третий секрет вроде бы и появляется, но опубликован может быть лет этак через пятнадцать... К тому же у Святого Престола, несмотря на внешнюю безобидность первых двух секретов, остался неприятный осадок.

– Это какой же? – встрепенулся тролль.

– В них Фатимская Дева говорит об особом месте, которое в ее сердце занимает Россия. Кто знает, дошли ли до публики первые два секрета в таком уж неизменном виде? И что еще говорила или имела в виду Фатимская Дева? Но очень похоже на то, что она не просто предупреждала о тех или иных событиях мирового масштаба. Она давала знать Святому Престолу, что он должен вмешаться в ситуацию, что-то предпринять для спасения России. Но Ватикан предпочел бездействие и сокрытие информации. И вот после этого становится известным третий секрет, только после этого. И в нем рисуются картины самые мрачные в том, что касается судеб Ватикана... Разумеется, это только одна из многих версий.

– То есть вы думаете, что это было послание именно Святому Престолу? – с интересом уточнил Густавссон.

– Господи, ну и вопросы мне задаете, – хмыкнул Потоцкий. – Что мы, банкиры, можем знать о таких материях?

– Ну да, банкиры, – эхом повторил швед с усталой иронией.

– Кстати, о конфессиях, – не удержался Потоцкий, чтобы не вспомнить еще об одной странности. – Никогда не обращали внимания на то, что за место выбрала Святая Дева для своего чудесного появления? Европейский город с мусульманским именем Фатима. Когда Португалия подверглась арабскому нашествию, арабские имена были даны всем городам в этой стране, а когда туда потом пришли христиане, все имена были изменены на христианские. Все, кроме одного места – города Фатимы.

Это место совсем было не похоже на тюрьму. Окна ее просторной комнаты выходили прямо на море, оно было почти рядом с домом, только чуть пониже, – под домом еще находились небольшие скалы, иначе бы брызги волн попадали прямо в окна. А с другой стороны дом окружали красивейшие горы, какие ей раньше приходилось видеть только на открытках. Она и не думала, что такие горы на самом деле где-то существуют.

К дому подходила сельская дорога, которая почти всегда была совершенно пуста. Только утром по ней приезжал автомобиль, который привозил кухарку – замкнутую молодую девушку, имени которой она ни разу не услышала, – а рано вечером тот же автомобиль увозил ее обратно. Иногда на этом же автомобиле приезжал высокий пожилой джентльмен, который при случае внимательно посматривал в ее сторону, но почти никогда не вступал с ней в разговоры. Он сразу проходил в дом, поднимался в специально отведенный для него кабинет, смотрел там какие-то бумаги и разговаривал с прислугой дома. Хотя вернее этих людей было бы назвать охраной. Вместе с кухаркой он и уезжал в тот же день.

Вместе с ней в этом большом доме постоянно находились еще трое. Один, видимо, старший, которого звали Петером, большую часть времени проводил в том же кабинете. Лишь иногда, если она слишком долго гуляла около моря, она видела его стоящим на балконе и наблюдающим за ней. Впрочем, наблюдал он за ней скорее всего просто от скуки. Следить за ней у него не было никакой необходимости. Стоило ей выйти из дома, как метрах десяти от нее тут же вырастала фигура одного из двух охранников с рацией в руке.

С самого начала никто не ограничивал ее в прогулках. Наоборот, в первый же день, когда ее привезли сюда, ей выдали теплую северную куртку на меху – на берегу часто дул пронизывающе холодный ветер – и такие же теплые сапоги. Она могла идти куда угодно и как угодно далеко. Прелесть этой тюрьмы состояла именно в том, что это не имело никакого смысла. С одной стороны – бескрайнее море, с другой – такие же бескрайние и непроходимые горы, а в обе стороны берега – скалистые камни, ходить по которым доставляло мало удовольствия. Кроме чаек, окружавших дом, общаться ей здесь было больше не с кем. Ни охранники, ни их старший ни о чем с ней старались не заговаривать. Когда же разговор пыталась начать она сама, они весьма грамотно сворачивали его через две-три фразы, и лица их тут же приобретали отсутствующее выражение.

В общем, после всего того, что с ней случилось, ей нужен был такой перерыв в жизни, возможность отдохнуть и прийти в себя от пережитого. И, откровенно говоря, лучшего места на Земле, чем это, было и не найти. Поэтому первые дни эта странная тюрьма у берега моря ее особенно не тяготила.