– Угу.

– Тебе лучше?

– Угу, – ее лицо так и оставалось бесстрастным.

– С мамой произошел несчастный случай. Никто не виноват. Но и ничего нельзя было сделать. Это ужасно, но это не в наших руках. Ты слышишь меня, дочка?

Она не шевелилась.

– Патти, поговори со мной.

– О чем?

– Мне трудно разобраться, что у тебя на уме. Что ты думаешь? Ты ведь даже ничего не спросила о маме.

– Как я буду жить дальше?

Фред вздохнул и прижался лбом к ее волосам.

– В среду будут похороны. На мне столько ответственности: я должен все организовать. Мама шутила, что слишком красива и не хочет, чтобы ее однажды съели черви. Поэтому я задумался о кремации… А дальше…

– Ты не понял, папа. Как я буду жить дальше без мамы?

Он поцеловал ее в висок и прошептал:

– Не знаю, дочка. Не знаю.

Что еще Фред мог ответить на этот неудобный вопрос? Регина умерла, и будущее теперь казалось непонятным. Что ждет их дальше? Неизвестность.

– Ты никогда ничего не знаешь, – в голосе Патриции прозвучал упрек.

Она тут же вырвалась из отцовских объятий.

– Правда, что мама бросила меня ради другого мужчины?

Дети все понимают по-своему, а подростки – еще и превратно. Нижняя челюсть Фреда безвольно повисла. Он совсем не ожидал услышать от дочери того, что так надеялся скрыть.

– Кто тебе такое сказал, Патти?

– Дебора.

– Все немного не так.

– Тогда расскажи мне.

– Это больше не имеет значения, Патти. Мама умерла. Она не бросила тебя – просто так получилось.

– Нет, папа. Имеет. Мне важно знать. Она ни разу не позвонила, потому что… – губы Патриции скривились от незримой боли, – потому что была с другим человеком? Я ей больше не нужна?

Фред быстро помотал головой и потянул ее к себе, но та вырвалась.

– Я просто хочу знать правду!

– Дочка, нет. Мы поссорились с мамой, поэтому она ушла из дома. Если бы не трагедия, все могло сложиться иначе.

– Но она даже не звонила мне! Не звонила, папа, не звонила!

Фред затих. Регина звонила. Она умоляла его дать Патти трубку, чтобы услышать ее и все ей объяснить. Но с помощью дочери он надеялся вернуть нерадивую жену. Пожалуй, кроме Патти, ее больше ничего не держало рядом с ним. Он считал, что стоит запретить им общаться, как Регина образумится. Выйдя за дверь, он победоносно встретит ее стоящей на пороге с розовым чемоданом, с которым она совсем недавно уходила.

Не вышло. Все закончилось намного раньше и страшнее.

Вот только на днях до него дошло, что Регина и впрямь хочет развестись, как уже нужно ее хоронить. События закружились молниеносным вихрем, и Фред чувствовал себя зажатым между двумя реактивными самолетами. Они ревели, оглушая, а он не успевал сообразить, куда ему бежать с их взлетной полосы.

– Жена Фредерика погибла? – Бозорг зажевал трубку. – Я едва помню, как она выглядела. Разве ты был с ней знаком, Гарри?

Он сделал три диагональных хода и забрал себе три белых шашки, сверженных с поля.

– Нет, не был. Но меня шокировала эта новость.

Почесав висок, Гарольд походил оставшейся одной шашкой. Бозорг тут же съел ее своей, и на поле остались лишь черные фигурки.

– Я заметил. Но тогда какая разница? Если умерла, значит, такова ее судьба.

Гарольда изрядно раздражала религиозная философия Бозорга.

– Думаю, Фредерик женится еще раз.

– На ком?

– Откуда мне известно? Наверняка на следующей любовнице. Нет, – он отмахнулся от доски, – я больше не играю.

Бозорг погладил усы и собрал шашки.

– Как хочешь. Не любишь проигрывать.

– Да, верно. Не люблю.

– Не проиграл бы, если бы думал о ходах, а не о чужих женах.

Гарольд вскинул голову и бросил с жаром:

– Повторяю – мне нет дела до его жены. Живой, мертвой. Без разницы.

– А до него самого есть?

– Да. Есть.

Выйдя из кафе, они шли по набережной. Стоял полдень; жаркое высокое солнце палило, и рубашки мужчин прилипали к вспотевшей груди. Девушки, идущие навстречу, улыбались – Гарольду, не Бозоргу, – но тот как будто их совсем не замечал. Он шел, спрятав руки в карманы, с опущенными плечами смотрел под ноги и шаркал туфлями по пыльной от песка дороге.

– Я хочу поехать в Брэмфорд.

Бозорг не скрыл удивления.

– Это еще зачем?

– Чтобы пойти на похороны миссис Колман.

– Гарри, ты в норме? У тебя жар.

Гарольд неспокойно шмыгнул носом.

– Мне нужно посмотреть на него. Еще раз. Взглянуть в эти лживые глазенки.

Вместо ответа Бозорг разразился руганью на арабском языке.

В доме Колманов жизнь казалась сломанной. Фред занимался похоронами: Патриция слышала, как он звонит куда-то, получает звонки сам, отвечает на соболезнования невидимых людей, и ее маленькое сердце ныло с еще большей болью. Любого разговора с ней папа, слабый духом человек, избегал. Видимо, чтобы она не задавала неудобные вопросы. Но из-за этого Патриция только укрепилась в мысли, что мать бросила ее ради любовника. А зачем скорбеть по ней, если она предала ее первой?

На протяжении трех тяжелых дней она старалась вести себя так, словно все в порядке, лишь бы никто из взрослых не разгадал ее истинных чувств. Без аппетита она завтракала, без желания готовила уроки, без настроения что-нибудь читала, без усталости ложилась спать, но тоска все глубже пронизывала ее душу. Иногда ей хотелось расплакаться, но ничего не выходило. Глаза только щипало и резало, щеки опухали, но ни одна слезинка так и не смочила ее ресниц. До тех пор Патриция не знала, что плакать так сложно: раньше слезы ей казались самым простым занятием. По крайней мере, наедине с собой. Но теперь какая-то невидимая пленка покрыла ее глаза изнутри, собралась в горле едким комом, и она чувствовала себя непривычно больной. Болезнь напоминала собой простуду, но в то же время не имела с ней ничего общего. Когда Кларисса мерила девочке температуру и расспрашивала, что у нее болит, та едва ли могла ответить что-нибудь определенное. Не болело ничего, но в то же время болело все.

– Ты уже большая, – приговаривала экономка, расчесывая ее волосы, – почти взрослая леди. Хуже, если бы мама ушла, а ты совсем крошка. Кто бы тогда заботился о тебе с такой же нежностью? Значит, так нужно. А скоро ты сможешь позаботиться о себе сама.

Мама ушла. Эта фраза приняла для Патриции сразу несколько значений. Мама ушла во всех смыслах. И если две недели она прожила с надеждой, что мамин голос вновь зазвучит в гостиной, а гардеробная наполнится запахом ее духов, то ждать уже было нечего. Мама ушла. И от папы, и от нее, и от всех людей на свете. Она не вернется. Больше ни к кому. И это по-своему даже успокаивало Патрицию.

– К кому ушла мама? – спросила она у отца во вторник вечером. – К какому мужчине?

Фред сидел в кресле под слабо горящим торшером и читал. К похоронам все было подготовлено – кроме него самого. Услышав дочь, он медленно поднял голову, свернул газету пополам и опустил очки на нос.

– Патриция, – когда он называл ее полным именем, то всегда переходил на шепот в самом конце, поэтому «ция» уже звучало едва ли слышно, – выброси эти грязные мысли из головы. Ты не должна об этом думать.

– Но Дебора, она сказала, что мама бросила меня ради любовника.

– Дебора! – воскликнул он и швырнул газету на пол. Патриция отпрянула: отец никогда не выражал своих чувств так бурно. – Что мне с того, что наболтала Дебора!

Немного остыв, Фред поднял газету и продолжил уже спокойным тоном:

– Пожалуйста, иди к себе. И не смей больше задавать мне подобные вопросы. Ты поняла, Патти?

Развернувшись с высоко поднятой головой, она ушла, громко постукивая туфлями по полу. Хоть бы кто-нибудь услышал, как же ей обидно! Пережить такое оскорбление от собственного отца, будто она маленькая девочка, которая пришла к нему с расспросами, что такое аборт и как его делают. С этой минуты они в ссоре: пусть даже папа думает иначе. Она больше не станет ему доверять.