– Папа, какие часики! Я хочу их примерить, можно?

– Конечно, Патриция.

Ей застегнули ремешок, и она повернулась, с восторженным лицом протягивая руку. Множество крохотных страз на циферблате сверкали, как морская гладь в яркий солнечный день.

– Смотри! Мне идут?

Фред умилительно рассмеялся.

– Разве такой девочке, как ты, не подходит абсолютно все?

– Я беру их. Но мне нужно выбрать комплект из подвески и сережек. Мои слишком детские, а тут… все такое взрослое.

Взглянув на стоимость бриллиантовых часиков, Фред лишь вскинул брови. Отступать было поздно: он сам пообещал дочери купить все, что ей приглянется. Кто же знал, что у Патриции такие аппетиты?

– Запишите на мой счет. Банк распорядится.

Они зашли в небольшое кафе и взяли мороженое. Патриция выбрала шоколадное, и Фред повторил за ней. Сладкое он позволял себе очень редко.

– Ты больше не грустишь?

– Не знаю. Нет.

– Все будет в порядке; и сейчас, и всегда. Даже без мамы.

Патриция покачала ногой и вернулась к мороженому. Она ждала, когда порция подтает, и отправляла ее в рот, снимая с ложечки плотно сжатыми губами.

– Мне нужно, чтобы ты услышала еще кое-что, – Фред протянул руку через стол и сжал ее ладонь, чтобы привлечь внимание. – Только это останется между нами, ладно?

– О’кей.

– Моника не уедет, потому что я многим ей обязан. Я просто не имею права отказать ей в гостеприимстве.

Патриция выпрямилась.

– В каком смысле?

– Она неоднократно помогала мне избавиться от долгов.

– А у тебя что, – Патриция покосилась на маленький бумажный пакет, в которым лежали три бархатные коробочки, – есть долги?

– Сколько бы нам ни пришлось трудиться, никто не застрахован от черных дней. Иногда ты просыпаешься утром, а где-то что-то изменилось – и ты уже ломаешь голову, чем платить рабочим, персоналу. А еще у тебя жена и две дочери. Женщины думают, что нет ничего проще, чем иметь много денег. Но это не так просто, Патриция. Я тоже когда-то помогал Хьюзам. Потому что мы семья.

– Если ты помогал им, значит, она тебе тоже обязана. То есть, уже никто никому не обязан, разве нет?

Фред заерзал и даже немного запнулся.

– В последнее время мне требовалась финансовая поддержка намного чаще.

Патриция отодвинула мороженое, и ее лицо залилось густой краской.

– То есть сейчас у тебя есть долги.

– Да. Это одна из причин, почему мы начали ссориться с твоей матерью.

– И ты повел меня в ювелирный магазин? Ты серьезно?

– Да, Патриция. Я серьезно. Это урок, который я хотел тебе преподать. Ты видела: у меня не было никаких наличных. Я разрешил тебе брать все, что ты захочешь, и не мешал выбирать. Я не смотрел на ценники до покупки, не давал советы, не подводил тебя к более бюджетным стендам… Потому что я люблю тебя. Даже находясь в непростом положении, я готов сделать все, чтобы порадовать тебя. И буду я бедным или больным – ты всегда получишь то, что захочешь. Ты для меня важнее любых денег, и ты достойна самых дорогих подарков.

Она вздохнула и пересела на другую сторону, крепко прижавшись к отцу.

– Теперь я не сомневаюсь, что ты любил маму.

– Почему? – осторожно спросил он.

– Ты дарил ей много украшений.

Фред про себя лишь горько усмехнулся.

– Не ссорься в открытую с Моникой. Это может повлиять и на меня.

Пока отец ждал в машине, Патриция успела заскочить в книжную лавку. В маленьком помещении, полном пыли и солнечного света, дул древний вентилятор, который вместе с веером из газеты помогал пожилому продавцу не умереть от перегрева. Он тяжело дышал и обмахивался, то и дело вытирая с лица бегущий градом пот.

– Что ищешь, незабудка?

Патриция вдохнула резкий запах пожелтевших страниц и глянцевой краски.

– Журналы есть?

– Целая полка, – он указал рукой.

Она развернулась и прошла к неустойчивой этажерке, полной ярких картинок. Ее взгляд упал на обложку с мужчиной, и вряд ли бы она узнала его, если не заметила имени. Да, тот самый человек с лилиями; и бирюзовый костюм шел ему намного больше тотально-черного. Патриция сняла с полки журнал, озираясь на продавца. Если Гарольда Говарда печатают на обложках, значит, он либо сумасшедше красив, либо неприлично богат. С первым она почти согласилась – аккуратно уложенные русые волосы, лицо оптимиста и стильная одежда. От его фотографии веяло морским берегом, роскошью пентхаусов и отдыхом в загородных клубах. Она перелистнула страницы – ему посвятили целый разворот. Дочитав до строчки «состояние оценивается в…», Патриция закрыла журнал и тут же вернулась с ним к продавцу, захватив по пути еще несколько разных – чтобы никто ничего не заподозрил. С той минуты мужчина с обложки принадлежал только ей, потому что второе предположение полностью оправдало себя. Наверное, даже отец никогда не владел столькими деньгами сразу.

Когда Дебора вновь приезжала к отцу на выходные, и ее дети гонялись за кошкой Моники, Патриция с нескрываемым превосходством при всех показала ей часы на запястье.

– Видела, что мне папа подарил?

Дебора взяла сестру за руку и прищурилась.

– Здорово. Ослепнуть можно.

– Фред любит спускать бешеные деньги на женщин, – недовольно сказала Моника, поглаживая свою любимицу, которая пряталась на коленях хозяйки под столом, – это его болезнь, которую ничем не излечить. Юная леди! Хвастаться некрасиво.

– Я не хвастаюсь, а делюсь новостями. Кто ж виноват, что у меня такие завидные новости?

Дебора рассмеялась.

– Детка, погоди, неужели ты думаешь, что я или тетя Моника тебе завидуем?

– Пат-ри-ци-я! Ни капли совести!

– Конечно, завидуешь. У тебя ведь нет таких часов.

– Но они мне и не нужны, зайка. Ты видишь на мне хоть одно украшение? – Дебора убрала рыжие волосы, показывая уши. – А кольца? Я редко что-то надеваю и обычно обхожусь бижутерией.

Патриция разочарованно хмыкнула и ушла.

– Фред сошел с ума, – не останавливалась Моника, – ей всего пятнадцать лет, а он уже покупает такие дорогущие часы.

Дебора пожала плечами.

– Наверное, папе виднее.

– Ох, – протянула Моника, потирая больное плечо, – мне очень печально думать о ее судьбе. Такую никто никогда не возьмет замуж.

Она не знала, что Патриция подслушивает их, спрятавшись под лестницей.

– Почему, тетя?

– Отвратительный характер. Глупая, неэкономная. И не сказать, что красивая. В общем, вся в свою мать.

– Разве Патриция некрасивая? Ты чего, тетя.

– Да, дорогая, я знаю, о чем говорю. Девушка должна быть как куколка – милая и тихая, щечки розовые, а волосы кудряшками. А эта – как из бульварных фильмов, которые любит Фред. На таких мужчины не женятся. Так, только гуляют. Ты у нас, конечно, другая. Симпатичная, сообразительная. А твоей сестре разве что хорошее приданое поможет. Но отец и об этом не беспокоится. Живет одним днем.

Дебора промолчала, не найдя что ответить. Но Патриция, которая не видела ее смущенного лица, ошибочно приняла паузу за согласие и вмиг возненавидела сестру на долгие годы вперед. Она силой заставляла себя не впасть в истерику, поэтому кусала губы и часто-часто дышала, пытаясь избавиться от жгучей тяжести в горле.

– Знаешь, тетя, – уже потом сказала Дебора, когда Патриция сходила с ума от обиды у себя в комнате, – а ведь она права. Мне-то в пятнадцать лет папа не дарил бриллиантовые часики. Да и никогда не делал таких подарков.

– Нет, я больше не играю, – Гарольд в отчаянии сбросил карты на стол и похлопал себя по карманам, ища портсигар, – выпишу вам чеки и довольно. И впредь не позволю раздевать себя до нитки.

– Дружище, но мы сняли с тебя только галстук, – отозвался Бозорг.

Все рассмеялись. Проигрыш Гарольда в первой игре был настолько пустяковым, что никто из присутствующих ни капли бы не пожалел, если оказался на его месте. Однако Гарольд умел останавливаться. Особенно когда чувствовал, что фортуна ему не благоволит.