Вместе с конвертом лежала еще одна фотография: Регина с дочерью. Как и те, свежая – все тот же 1975 год. Худая высокая девочка-подросток в голубом платье, которую Гарольд мельком видел в церкви. Стоит ли попробовать передать ей письмо от матери?

Очнувшись от размышлений, Гарольд встряхнул головой и прочесал пальцами волосы.

«Еще чего, – подумал он, – буду я лезть в семью этого Колмана. Сами разберутся».

Собрав скромный комплект вещей покойной миссис Колман обратно в пакет, Гарольд туго завязал его и бросил в сейф, о чем уже через час благополучно забыл. Не таким уж и глубоким было его сердце – в нем переживания долго не хранились.

Чего не скажешь о домашних сейфах.

Моника Хьюз закрашивала седину в серо-русый цвет, который казался Патриции немного грязным, и никогда не носила брюки. Она предпочитала ходить в вечернем костюме из жакета и юбки даже дома (потому что в других местах бывала весьма нечасто) и считала это проявлением своей утонченности и элегантности. Ее редкие короткие ресницы, всегда густо накрашенные тушью, торчали в разные стороны, как обрубки в розовом кусте, мочки ушей провисали под тяжестью серег с крупным камнем изумруда, а кожу лица и шеи покрывали глубокие борозды морщин и возрастные пятна. По мнению Патриции, тетя Моника выглядела весьма обыкновенно для своих шестидесяти лет, но в то же время ужасно, чтобы давать ей какие-либо советы по поводу внешности.

– Пат-ри-ци-я! – кричала миссис Хьюз из окна. Ее голос звучал как удары в обеденный колокол: – Срочно вернись и сними джинсы, переоденься!

Патриция отняла у лабрадора мячик и бросила вдаль. Тот ринулся следом, поднимая в воздух пыль земли и клочья газона.

– Не могу! – отозвалась она. – Я занята!

Моника высунулась по самую талию, оглядывая двор.

– Фредерик?

– Дочь, иди в дом и сделай, что просит тетя, – мягко приказал Фред.

– Папа, нет. Как будто я не знаю, что будет дальше. Она скажет, что джинсы носят только рабочие на ранчо, и заставит переодеться в юбку. Как тогда играть с Сэмом? А стоит мне зайти, как она никуда не выпустит и заставит разгадывать с ней кроссворд. Ее просто бесит, что я играю и мне весело.

– Не затевай ссору. Ты младше, а значит, искать компромисс нужно тебе.

Отец говорил так отстраненно, что Патриция почувствовала себя скверно. Мама никогда не придиралась к таким глупостям и не имела предубеждений к какой-либо одежде. Лабрадор вернулся с мячом в зубах и с разбегу повалил ее наземь. От неожиданности Патриция вскрикнула, но затем расхохоталась, а Сэм принялся облизывать ее лицо. Фред улыбнулся, но Моника с раздражением опустила створки окна.

Как только тетка поселилась у них, из ее дома привезли белоснежную пушистую кошку, которую та обожала больше всех живых существ на свете. Такая любовь вызывала у Патриции недоумение: в их особняке никогда не жили кошки, потому что Регина страдала аллергией на шерсть. А еще Патриция стала замечать белые ворсинки на любой своей одежде, и у нее тоже началась аллергия – но больше психологическая, которая проявлялась разве что в крайней степени раздражения к бесполезной любимице тетки. С самого детства она была безразлична ко всем питомцам. Хоть ей и доставляло удовольствие наблюдать за Сэмом, как он ловит в кустах всяческую живность или бегает с высунутым набок языком, его функции оставались вполне понятными: собака, тренированная для охоты. Он живет в вольере и не топчет грязными лапами в гостиной. Для чего существовала эта странная кошка, вызывало вопросы. Наверное, чтобы лежать на диване, причмокивая, вылизывать шерсть, шипеть и выгибать спину на собственное отражение в зеркале.

– Сэм, не валяйся, прекрати. Ты тяжелый, – хохотала Патриция, легонько отталкивая собаку.

Фред вмешался, снял лабрадора с дочери и помог ей подняться. Она отряхнула одежду; ее волосы растрепались и были полными песка и мусора. Игривый задор пса передался и ей, и Патриция никак не могла перестать громко смеяться. Ее щеки раскраснелись от возбуждения, а Сэм продолжал тыкаться в нее мокрым подвижным носом, выпрашивая еще немного внимания и ласки.

– Не дразни его и не раззадоривай. Это собака.

– Мы просто играли, пап. Он никогда меня не кусал.

– Нельзя знать, что на уме у животных.

«И что у тебя – тоже», – подумала Патриция.

Фред сделал Сэму несколько суровых замечаний. С понурым видом тот поплелся к загону.

– Мы же договорились, что ты слушаешься Монику.

– Я слушаюсь ее, папа.

Если Моника Хьюз и взялась за воспитание племянницы, результаты ее усилий все еще оставались незамеченными. Казалось, что она просто раздражена любой мелочью в девочке и с удовольствием готова ткнуть ее носом в недостатки. Прошло три месяца с тех пор, как умерла Регина, и Патриция впервые за всю жизнь ощущала себя лишним и ненужным существом в некогда мамином доме. Оказалось, что ее комната грязная и захламленная всякой девчачьей ерундой, от которой поскорее нужно избавиться. Одежду она носит неподобающую: тетя хотела бы видеть ее в женственных платьицах без намека на распущенность, но уж никак не в шортах, джинсах или коротких топиках. Как-то Моника возмущалась, что Патриция ходит по дому в облегающей майке, но даже не надевает бюстгальтер. «Нельзя так разгуливать перед отцом, – объяснила она свой гнев, – он мужчина». Разговаривает Патриция громко, как невоспитанная леди, неправильно ест, не уважает взрослых… И еще очень длинный список промахов, который пополнялся с каждым новым днем.

Сначала Патриция глумилась над правилами Моники, но вскоре обнаружила, что для отца причуды старшей сестры весят значительно больше, чем ее желания. Это открытие стало настоящим подтверждением предательства. Отец словно боялся обожать ее, как бывало раньше, когда они в шутку спорили с мамой, кто больше любит Патти, и по очереди целовали ее в лоб и щечки. Времена, когда она чувствовала себя любимой дочерью, кажется, подошли к концу. Теперь она стала просто младшей, да еще настырной и невоспитанной. Она даже перестала быть Патти и как-то незаметно для самой себя окончательно превратилась в Патрицию.

– «Патти»? – однажды возмутилась Моника словам Фреда. – Так годится называть только десятилетнюю девочку. Для юной леди такое обращение не подобает.

– Не согласен, сестра.

– Ты обращаешься к ней, как к ребенку, и она продолжает себя таковой считать. Чем быстрее она поймет, что уже взрослая, тем будет проще для всех нас.

С тех пор Фред больше ни разу не произнес милое имя дочери.

В том году Патриция дважды перечитала «Убить пересмешника», и ее замучили приступы зависти к детям Аттикуса. Конечно, она вряд ли мечтала о такой жизни, но тосковала по теплу и вниманию отца, которых неожиданно лишилась.

В угоду Монике во всем особняке сделали перестановку. Патриции с боем и истерикой пришлось отстаивать свою комнату. Она победила, но миссис Хьюз таких побед не прощала. В отместку Моника принялась за бывшую спальню Регины.

– Нехорошо хранить в доме вещи покойников, – ворчала она, проверяя шкафы и комоды невестки, – это призовет беду.

С отвращением на лице Моника закидывала разноцветные кружева в огромный мусорный пакет. Да уж, думалось ей. Невестка всегда жила только одним местом и уделяла ему особенное внимание. Чем же иначе поддерживать сумасшедшую привязанность Фреда? Тот недалекий попугай всегда был падок на шлюх.

Когда Патриция поймала ее в маминой комнате, то пришла в ярость.

– Это не твои вещи. Не трогай.

Моника растерянно обернулась. Ее крошечные глазки тонули в складках нависших век, а тушь и бледно-зеленые тени отпечатывались на коже при моргании.

– Я навожу порядок. Между прочим, стараюсь для вас.

– У нас есть горничная, чтобы убираться. Но она хотя бы не ковыряется в чужих ящиках с нижним бельем.

Моника недобро улыбнулась, и Патриция быстро опустила глаза на ее туфли. Она успела рассмотреть, что на тощих ногах тетки под капроновыми колготками виднеются волосы, как ухо загорелось от ее костлявых пальцев.