Она почувствовала себя так, словно одна из стен ее дома разрушилась, обвалилась, а в просвете между камней зазеленел сад, и теперь ей всегда придется жить наполовину на улице.

– А разве Моника уезжает не с тобой?

Патриция вертелась около Деборы, которая закалывала волосы перед зеркалом. Вещи ее уже стояли у двери, а водитель ждал внизу.

– Нет, детка, – она промычала сквозь шпильки, зажатые в губах. – Я еду домой.

– Тетя Моника поживет у нас. Некоторое время, – сказал Фред, услышав их разговор.

– Боже, – простонала Патриция, – пожалуйста, только не это!

Моника Луиза Хьюз приходилась Фреду старшей сестрой. Вместе они провели дружное счастливое детство, но жизни все же удалось разлучить их на одном из перепутий. Моника Колман довольно рано вышла замуж и, став миссис Хьюз, поселилась с мистером Хьюзом в старом поместье на окраине Брэмфорда. С тех пор тучи над ее головой никогда не сгущались. Правда, по неизвестной причине дети у них не родились. Возможно, из-за этого характер Моники испортился, как скисает молоко, забытое на столе в самое полуденное пекло. Мало кто из семьи терпел ее общество, но миссис Хьюз печалилась не сильно: она была так богата, что могла плевать абсолютно на всех. Даже овдовев, она продолжила жить в свое удовольствие и разводила пушистых белых кошек.

Как только катафалк увез гроб в крематорий, Моника, надевая перчатки после церкви, заговорила с Фредом:

– Что ж, мой дорогой братик. Вот и не стало той, что разлучила нас так надолго. Между прочим, я похоронила уже вторую твою жену. В это невозможно поверить, Фред. Нам нужно побеседовать со священником: боюсь, на нашем роду вдовье проклятие.

– Думаю, в этом нет необходимости.

– Ты уже решил, что будешь делать с младшей?

Фред нахмурился. Что тут было решать?

– Не понимаю, о чем ты.

– Тебе следует крепко задуматься о ее воспитании.

– То есть?

Моника закатила глаза и обнажила ряд вставленных нижних зубов.

– Если Регина оказалась такой развратной женщиной, это может передаться вашей девчонке по наследству.

Фред нервно усмехнулся.

– Да что ты такое говоришь?

– Это генетика, дорогой. Дети наследуют все пороки родителей. Если твоя жена сбежала с любовником, да и ты… – она смерила брата надменным взглядом, – ведешь не слишком уж благопристойную жизнь… У твоей дочки огромные шансы вырасти шлюхой.

– Моника, она еще совсем ребенок.

– Это ты так думаешь. Скоро она созреет, начнет по-другому смотреть на мужчин… Я наблюдаю за ней недолго, но мне уже не нравится ее поведение. Вы избаловали дочь.

– Правильно. Детей нужно баловать. На то они и дети. Успеют настрадаться.

– Я более, чем уверена, что это порочное влияние твоей Регины, царство ей небесное. Если вовремя не перевоспитать, ты получишь девушку с дурными наклонностями.

– Ты определись, наследственность или воспитание?

– А ты считаешь, когда ребенка воспитывает тот, чьи гены он уже унаследовал, для него остаются какие-либо шансы стать другим человеком?

– И что ты мне предлагаешь?

– Школу-интернат. Нет, не смотри на меня так, Фред. Там по сей день дают прекрасное образование для леди. А ограничения хороши для женской скромности.

Фред задумался. Нет, как можно отправить Патти в интернат? Без нее будет очень одиноко. Да и девочка всю жизнь провела дома, в кругу семьи. Предложение Моники безумно. И что ей не понравилось в поведении Патти? Она никогда не проказничает, всегда ведет себя сдержанно, не льет слезы, в отличие от других детей. Регина говорила, что Патти похожа на кактус – не любит, когда ее трогают, но все же позволяет аккуратно за собой ухаживать, чтобы потом порадовать маму и папу розово-желтым крупным цветком.

– Никаких интернатов, – отрезал он, – я не позволю, чтобы моя дочь жила далеко от дома.

– Зря, Фред. Тогда я бы сама присмотрела за ней. Если позволишь, конечно.

Такой вариант звучал уже более разумно. Фред понимал, что прожил полвека, но так и не научился заботиться о детях. Взросление дочери все же страшило его – как бы он ни хотел воспринимать ее маленькой девочкой, однажды Патти неизбежно вырастет. В таких вопросах обязательно нужна мать, но раз случилась беда… Да, женская рука тут не помешает. И не чужая – все-таки Моника для Патриции родная тетя.

– Ты права. Девушек должны воспитывать женщины. В некоторых вопросах я все же ограничен. Ты можешь гостить у меня, сколько захочешь, Моника. Мой дом – твой дом. Спасибо.

Так и было решено: миссис Хьюз осталась у Колманов, чтобы помочь брату пережить горе, и никто не знал, как долго продлится ее визит.

– Патти! – воскликнул Фред. – Что это за возмущения? Тетя Моника будет заботиться о тебе.

– Ей просто нечем заняться в своем пустом одиноком доме, и она примчалась пить нашу кровь.

– Не смей так отзываться о ней. Я предупреждаю.

– Папа! Когда мама говорила, что она старая кочерга, которой до всего есть дело, ты ведь соглашался с ней.

Дебора расхохоталась, уронив все оставшиеся шпильки. Фред взял Патрицию за плечо, отвел немного в сторону и дождался, когда Дебора исчезла за дверью.

– Что и как говорила мама, – он напряженно растянул губы, – тебе лучше забыть. Не все ее слова были правдой, даже если я с ними соглашался. Моника – моя сестра и твоя тетя. Она старше нас обоих. Ты должна ее слушаться.

В глазах Патриции на миг вспыхнул вызов, но тут же его что-то погасило. Она опустила голову.

– Ладно.

– Так просто? Нет, Патти, я не верю.

– Разве нам бы плохо жилось вдвоем?

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Когда у тебя будут собственные дети, ты поймешь меня. Иногда родители вынуждены поступать вразрез с желанием ребенка ради его же блага.

– Благом будет жить с теткой, которая всю жизнь ненавидела мою маму и теперь радуется ее смерти?

– Она сможет дать тебе то, чего у меня попросту нет.

– Хорошо.

– Нам нужно спуститься. Дебора вот-вот уедет.

– А мне что с того?

– Ты не пойдешь провожать сестру?

– Я не пойду провожать сестру.

Она сложила руки, плотно прижав их к груди, и следила за реакцией Фреда, бросая взгляды из-под темных густых бровей.

Фред, не дождавшись компромисса, разочарованно кивнул.

– Как хочешь. Глупо и некрасиво так себя вести, Патти.

Он достал ключи и вышел во двор, покатив за собой чемодан Деборы. С улицы доносились звуки заведенного мотора, хлопанье дверей, шелест пакетов и негромкая речь. Мир, ненадолго замолчавший, вновь ожил, словно не было никаких похорон и никакого траура. Все забыли о Регине и бросились жадно жить свои жизни, из которых и так потеряли три дня в угоду чужой смерти. Все, кроме Патриции. Она все еще находилась где-то там, на несколько дней в прошлом. На кухне смотрела на потрясенного отца, не понимая, что за глупость он произнес. Сидела в церкви, задыхаясь от сырости и ладана. Потом читала газету, где сообщали о пожаре во время круиза, но событие казалось настолько огромным и чуждым, что просто не вмещалось в ее сознание. Чтобы поверить в его реальность, нужно было для начала сойти с ума.

Но мама так и не появлялась дома.

Дым в бильярдной клубился плотными облаками, отдающими смесью табака и пота, что Гарольд, расположившийся в кресле, уже едва различал Бозорга. Тот согнулся над столом, прицеливаясь в шар. Соперников у него не было – он играл один и против самого себя. Толстая папироса в его зубах слегка шевелилась, словно он сосредоточенно размышлял о чем-то еще, кроме траектории шара. Гарольд зевнул и расстегнул воротник. Салли все не выходила у него из головы; при каждой мысли о ней он потирал шею, словно невидимые цепи застегивались вокруг нее, намереваясь привязать его к прошлому.

– Как прошли похороны? – равнодушно спросил Бозорг.

– Никак. Обычные похороны. Убитые горем родственники, шокированные соседи, друзья, знакомые… и брошенные дети.