– Ясно. И стоило тратить на это целый день?

– Тебе-то что?

– Ничего. Мне лишь интересно, добился ли ты того, ради чего сорвался отсюда.

Гарольд сложил руки на груди и откинул голову.

– Допустим.

– Я слышал, Салли вернулась в Хармленд.

– Да? А от кого? – Гарольду пришлось изобразить удивление.

Шар отскочил от бортика и провалился в лузу. Бозорг выпрямился, докуривая папиросу.

– От нее самой. Скажем так, я вчера встретился с ней в клубе. Мы играли в покер, и твоя лебедушка примостилась за наш стол, удвоив ставки. Сначала мне показалось, что она сумасшедшая, но понаблюдав, я понял, с кем из местных шулеров она в сговоре.

– Она вас обыграла?

– Да.

– И что ты сделал?

– Ничего. Иногда можно разрешить людям поверить в себя. Но когда я открою свои клубы, хрен она сунет ко мне свой нос.

– Не знал, что у нее есть таланты к играм, – пробурчал Гарольд.

– У нее отличный талант к надувательству. Не знаю, у кого она училась, но время не прошло для нее даром.

– Что заставило ее вернуться? Я думаю, в Бруклине намного проще заниматься мошенничеством. Здесь три таких игры подряд – и ее взгреют, не сделав скидку, что она женщина.

Бозорг резко обернулся. На его смуглом лице блестела улыбка.

– Дружище, а ты откуда знаешь, что она жила в Бруклине?

Гарольд нервно отмахнулся от его порывистого смеха.

– Да, я виделся с ней. Уже. Она притащилась в церковь. Я не знал, что ее встречу.

– Надеюсь, ты не сболтнул ей ничего лишнего?

– Естественно, нет.

Бозорг покачал головой.

– Не нравишься ты мне в последнее время, Гарри.

Гарольд поднялся.

– Это ты мне не нравишься. Давай уговор: твои дела никак не связаны с моими, о'кей? Я, в отличие от тебя, не совершил ничего такого, из-за чего меня бы по ночам мучила совесть.

– Меня не мучает никакая совесть.

– Тем более. Да я просто в шоке, – он налил воды, напился и вылил остаток в цветок, – ты сжег заживо посреди океана пятнадцать человек, и у тебя даже не начались печеночные колики. Кэтрин хотя бы в курсе?

– Кэтрин не имеет привычки лезть в мужские дела. Я хорошо воспитываю свою жену.

– А ты не задумывался, как она отреагирует, если однажды обо всем узнает? Как бы плохо я ни относился к Колману, но их семья пострадала совершенно ни за что.

– Если его жена связалась с Шелтоном, я здесь каким боком?

– Мало ли почему она с ним спуталась. Это нас не касается. У них осталась дочка, а ты лишил ее матери. Я видел ее в церкви и вдруг почувствовал себя виноватым. Словно не ты подстроил пожар, а это сделал я.

– Гарри, ты можешь заткнуться? Мне уже тошно от твоих моральных наставлений. Я, быть может, вообще сделал доброе дело. Тому Шелтону списал все долги. Он будет спать спокойно: все его ранчо под присмотром. А та женщина, кто знает, какой она была на самом деле. Что случилось, тому суждено.

Резкий тон Бозорга немного остудил пыл Гарольда. Он выдохнул и сел, поправляя пиджак. Подложный аукцион уже провели – а тело Тома, наверное, еще не успело остыть в земле. Расследование полиции начинало сбавлять обороты: в Хармленде такие дела никогда не раскрывались. Гарольд понимал, что Бозоргу не о чем волноваться. Наверняка тот подготовил хорошую почву для такого крупного злодеяния.

– Так и что насчет Салли? – спросил Бозорг, переводя тему.

– Без понятия, – ответил Гарольд, – я все еще не хочу ее видеть, но…

– Но?

– Но это неизбежно, – он хлопнул себя по коленям, – да, похоже, я слабый человек. Не могу забыть ее, хоть проводи лоботомию!

– Ты сам виноват, Гарри. Представляю, какого Салли о тебе мнения: за два года ты не сумел не найти никого получше. Да она катается по полу от смеха.

– Женщины любят думать, что каждая из них особенная и неповторимая, – огрызнулся Гарольд. – А всех словно собирали на одном заводе.

– Нет. Салли как раз объективных взглядов на жизнь. Она видит свои недостатки и трезво оценивает силы. Даже просто спать с тобой для нее уже подарок, за который она будет держаться до последнего.

Самодовольная улыбка тронула губы и уголки глаз Гарольда.

– Это все, что ей остается.

– Конечно, дело твое, – заметил Бозорг, тряся пальцем, – но время нельзя вернуть назад.

– Я знаю, Бозорг. Не учи меня жить. Мне пора.

Он поднялся и подал руку на прощание. Бозорг пожал ее вялым жестом и, отвернувшись, не заметил, как Гарольд вытер ладонь о пиджак.

– Кстати, Гарри. Мои ребята перетрясли здешние вещи Тома. Среди них нашли немного бабских. Я так понимаю, они принадлежат вашей Регине.

Гарольд задержался в дверях.

– Бабских?

– Ну всякие красивые штучки. Мне они не нужны.

– Отдай мне. Я анонимно перешлю Фредерику.

Бозорг усмехнулся и прикусил новую папиросу. Его перстни царапали зажигалку в руках, издавая едва уловимый неприятный звук.

– Если там есть что показывать надутому мужу. Я вечером пришлю на твой адрес. Вдруг тебе для полного счастья не хватает маленького зеркальца?

Гарольд изо всей силы хлопнул дверью.

Развязав обыкновенный пакет из дешевого супермаркета, он вытащил из него записную книжку, обтянутую кожей, маленькую пластиковую коробочку, раскрашенную под бутоны цветов, несколько заколок для волос и одну сережку-клипсу без пары. Надавив пальцем, он не без интереса открыл блестящую коробочку. Крышка откинулась, и в отражении разбитого зеркальца Гарольд увидел свой глаз, искаженный по осколкам. Потресканная пудра рассыпалась на брюки, и он выругался, отряхивая их. Отправив несчастную пудреницу в пакет, Гарольд открыл блокнот. Между первыми страницами лежали фотографии пары: в мужчине он быстро узнал Тома, ну а женщиной, очевидно, была Регина. Даты на обратной стороне – 05/75; для обоих эти снимки стали последними. Гарольд в последний раз взглянул на них: счастливое лицо Тома и сдержанное Регины, ее кукольные волосы, как у Долли Партон, жакет и свободные шорты. Его грудную клетку сжала странная парализующая тоска, словно речь шла о близких знакомых или друзьях, жизнь которых неожиданно для всех оборвалась. Причин для грусти не было: Гарольд виделся с Томом лишь несколько раз, а Регину не знал совсем, разве только имя. И все же их смерть казалась вопиющей несправедливостью. Они строили планы, наслаждались обществом друг друга и отчаянно полагались на милость судьбы, которая подвела именно их. Спрятав фотографии между обложкой и страницами, Гарольд быстро пролистал блокнот. В самом начале он напоминал обычный женский ежедневник: адреса и дни рождения, номера телефонов и списки вещей. Но последние записи выглядели импульсивными и бездумными. Адвокатские конторы, многие из которых зачеркнуты, суммы, а после них – потоки сознания:

«Не получается никому дозвониться. ужасно»

«Фред внушил Патти ерунду а она верит? Тяжелый возраст девочек когда им ничего нельзя объяснить»

«Тому наплевать, что я теряю дочь. Любовь мужчин отвратительна»

«Вот бы кто-нибудь взял трубку»

«У Фреда сотни причин, чтобы не позвать Патти к телефону. Я сомневаюсь что она не хочет со мной разговривать. Они убедили ее, что я кукушка, мне нужно самой все рассказать, а никто не дает трубку»

«Очередная ссора с ТОМОМ: я НЕ ХОЧУ ни в какой круиз меня ТОШНИТ и я не люблю воду. Скучаю по Патти, готова вернуться в Брэмфорд, я хотела по-другому, хотела забрать ее с собой, все так бессмысленно»

«Никто не хочет со мной разговаривать. Для меня теперь никого нет дома»

«Патти, прости. Мне нужно придумать, как отправить тебе письмо так, чтобы его не прочитал весь Брэмфорд. Все так плохо. Я почти в заложниках»

«Убогий день. Надеюсь, с этой дурацкой яхтой ничего не случится»

Почувствовав себя отвратительно из-за того, что невольно вторгся в чужое личное пространство, Гарольд поскорее перелистнул блокнот в конец. Записи, сделанные рваным нервным почерком, прекратились. А образ печально счастливой пары, созданный на снимках, тут же рассеялся. Да, отправлять Фредерику тут действительно было нечего. А письмо для дочери? Регина успела его написать? Гарольд еще раз прошерстил все страницы и нашел тоненький крошечный конверт, запечатанный, без марок и без адреса, спрятанный в футляр между обложкой и чехлом. Видимо, она все-таки надеялась через кого-нибудь передать письмо. Не успела. Гарольд вздохнул. Вряд ли он мог понять женщину, которая тосковала по дочери и страдала от одиночества. Но то, что отвергал разум, охотно принимало сердце, и тяжесть вновь разлилась в его душе. Он стал свидетелем того, как люди в минуты отчаяния вспоминают не о банковских счетах и купленных землях, а о своих детях.