Патриция шагнула от перил и уже хотела уйти в спальню, как верхняя ступенька противно скрипнула. Скрежет эхом разнесся между этажами. Фред резко обернулся, бросил трубку и подошел к лестнице.

– Патти, ты почему еще не спишь?

Она спрятала руки за спину и немного опустила голову.

– Тяжело уснуть.

– Ты подслушивала за мной?

Убегать или оправдываться не было смысла – отец поймал ее с поличным. Патриция любила частенько приврать взрослым, но в таких случаях предпочитала пользоваться честностью. Она помогала сохранить достоинство – и родители с восхищением называли дочь «мудрым ребенком», когда та не лукавила, а признавалась в дурных поступках.

– Да, папа. Я подслушивала, потому что мне не терпелось что-нибудь узнать о маме.

Фред устало вздохнул.

– Иди к себе, Патти. Когда я все узнаю, я обязательно тебе скажу.

– Ты уже так отвечал. Но ты знаешь. Что не должно попасть в газеты?

– Пока что это тебя не касается.

– Ты не говорил с мамой?

– Нет.

Он медленно поднялся к дочери и отвел ее в комнату.

– Теперь я прослежу, чтобы ты спала. У тебя завтра утром испанский. Что можно учить на сонную голову?

– Я не хочу спать, – Патриция забралась в постель, взбила подушку и села, прислонившись к ней спиной.

В слабом синеватом свете ночника было трудно различить, что выражало лицо Фреда. Он разговаривал, как всегда, мягко и спокойно – даже «это тебя не касается» из его уст звучало как осторожный уход от непростой темы. Но плечи заметно осунулись и сгорбились: очертания его сидящей за письменным столом фигуры напоминали старика. Долгое время они провели в тишине. Только тиканье настенных часов и хлопанье крыльев за окном среди деревьев напоминало о том, что они все еще не спят.

– Папа, – шепнула Патриция, – ну почему она мне даже ни разу не позвонила? Там, где она теперь живет, наверняка же есть телефон?

Фред откашлялся.

– Спи, Патти. Я тоже пойду спать.

Он ласково погладил дочь по руке.

– Завтра вечером приедет Дебора.

Патриция вздохнула и спустилась с подушки, подтолкнула ее поудобнее под голову и легла на бок.

– Нет, пожалуйста. Только не Дебора.

Дебора приходилась Патриции единокровной сестрой. Мать ее, миссис Дэзери Колман, рано умерла от тяжелой и неизлечимой болезни; Фредерик скорбел недолго и уже через пару месяцев женился на матери Патриции. Слишком большая разница в возрасте не позволила девочкам стать подругами. Дебора уже давно вышла замуж и родила ребенка, навещала отца нечасто: возможно, так и не простила ему переменчивость сердца и появление мачехи. Но даже эти редкие встречи с сестрой Патриция терпеть не могла. Она надеялась быть единственной любимой дочерью Фредерика, а присутствие Деборы напоминало о том, что целых пятнадцать лет папа баловал и осыпал подарками другую девочку. Когда он дарил Деборе милые браслетики, то вряд ли задумывался, что у него будет еще одна дочь. И Патриция сама очень долго размышляла о вторичности столь значимого опыта.

Разве может человек испытывать во второй раз те же самые чувства, которые впервые ощутил от поцелуя, свадьбы, рождения ребенка? Ничего из этого еще не случалось с Патрицией; но если она безумно радовалась первому подаренному кольцу, то второе и третье уже не оставили в ее душе никакого яркого впечатления. Поэтому так тяжело и обидно быть не первой, не единственной дочерью! Лучше бы Дебора больше никогда не показывалась ей на глаза.

– Патти, вечером мне нужно уехать. Я вернусь поздно, но не хочу просить экономку задержаться ради тебя.

– И что? Я уже не маленькая. Могу остаться дома и сама.

– Нет.

– Ну папа!

– Повторяю: неизвестно, во сколько я вернусь.

– Надеюсь, Дебора не привезет своего сопливого ребенка. В прошлый раз он вымазал мои брюки.

Фред рассмеялся и потрепал дочь по щеке.

– Какая же ты вредина, Патти.

– Я ненавижу младенцев.

– Когда-то и ты была совсем крошечной.

– Но ведь не такой противной, да?

– Не называй моего внука и своего племянника «противным». Спи.

Он поднялся, чтобы уйти, но Патриция задержала его, слегка ухватив за рукав.

– Но меня же ты любишь больше?

– Чем кого, Патти?

– Чем Дебору и ее сына.

Словно смутившись, Фред еще раз похлопал дочь по руке.

– Я не делаю различий между детьми, – он ответил, выдержав небольшую паузу. – Спокойной ночи.

Ей не оставалось ничего, кроме как уснуть.

«Какой меня завтра ждет ужасный день!» – думала Патриция, потираясь щекой о мягкую подушку, пахнущую мятой и лавандой. Поначалу тикающие часы мешали сосредоточиться на сне, но вскоре она перестала их слышать. Если отец куда-то собирается, возможно, он вернется с мамой. Он ничего не сказал, как и всегда – но Патриция чувствовала, что папа поедет за ней. Ради этого стоит потерпеть Дебору всего лишь один вечер.

А вот она-то сейчас радуется! Дебора никогда не любила новую миссис Колман, ведь та была ее старше всего на три года. Ее чувства разделяли остальные родственники папы. Они считали Регину слишком юной и легкомысленной, а главное – недостойной. И если первые два качества со временем теряют свою значимость, то последнее исправить уже сложно. Неважно, сколько лет пройдет для человека, которого объявили неподходящим – его никогда не примут в семью. Патрицию больно ранило такое пренебрежение. Ведь если ее мать недостойна этих людей, значит, недостойна и она? Хоть и наполовину, но разве это имеет значение? Ее тоже втайне презирают? Ее тоже не рады видеть?

Раз так, то пусть никто из них не узнает, что мама не жила дома все эти дни! А потом она вернется, они с папой помирятся, и вновь все будет хорошо.

Словно плохого никогда и не случалось.

Розовое солнце только подкрадывалось к закату, когда на веранде Гарольд Говард утопал в плетеном кресле и потягивал виски со льдом. Оранжевые лучи скользили по белым стенам и темному дереву пола, заставляя колонны и оградки светиться, словно врата рая. Он щурился, но не столько от солнца, сколько от головной боли, которую безуспешно лечил алкоголем. В двадцать семь лет Гарольд выглядел несколько старше, немного за тридцать, что только играло ему на руку – возраст добавляет мужчине солидности. Тем более, когда этот мужчина владеет самым внушительным состоянием на Западном побережье.

В соседнем кресле развалился араб-полукровка. Все знали его как Бозорга Барида, но если иранское имя не вызывало сомнений, то в подлинности фамилии убедиться уже не удавалось. К 1975-ому году он успел побывать во множестве дурных историй, связанных с ФБР и тюрьмами, и наверняка не раз менял документы. Бозорг не мог похвастаться таким же огромным состоянием, какое унаследовал Гарольд, но прятал в рукаве другие козыри. Видимо, именно они и заставляли Говарда пускать его к себе домой и пить вместе на террасе, когда только постукивающий по полу каблук выдавал напряжение Гарольда.

Рука Бозорга покоилась вдоль спинки дивана. Перстни на ней блестели в лучах медленно уходящего солнца; блестела его кожа, блестел он сам. Он напоминал начищенный золотой доллар, на аверсе которого различалась каждая крошечная звезда, каждая маленькая буква. Наверное, поэтому Гарольд потянулся к столику и взял солнцезащитные очки: боялся ослепнуть.

– И что ты решил делать со своим фермером?

Он закурил, но украдкой наблюдал за Бозоргом. Иранец ответил не сразу – будто некоторое время раздумывал, стоит ли посвящать Гарольда в свои дела.

– Завтра суббота. Отличный день перед воскресеньем. Я слышал, Том на эти дни отправился в круиз. Яхта, океан. На судно среди прислуги попал один мой хороший человечек. Он знает, что делать. Я заплатил его жене и детям столько, что они не будут чрезмерно горевать – мало ли что произойдет в открытом море…

Бозорг говорил с небрежным спокойствием, словно рассказывал о баране, съеденном вчера на ужин. На шее Гарольда проступили жилы. Сигарета вмиг показалась ему тошнотворной, и он с отвращением затушил ее.