– Ты сейчас серьезно?

– Разве я когда-либо шучу, Гарри? – удивился Бозорг.

– Я правильно тебя понимаю? Ты как ни в чем не бывало рассказываешь мне о том, что хочешь потопить яхту?

– Если бы ты слушал внимательно, то заметил бы, что я такого не говорил.

– Но ты определенно имел это в виду.

– Да? Не знаю.

– Ты же так и сказал, – Гарольд начинал злиться: – «Мало ли что произойдет в открытом море» Ну? Что мне думать?

– Гарри, а ты не знаешь, что море – довольно опасная для путешественников стихия? Тем более, на эти выходные обещали шторм.

Гарольд пригладил волосы и дернулся, закинув ногу на ногу, словно подушка в кресле оказалась набита иголками.

– Не понимаю такого. Не понимаю тебя. Ты хочешь, – он помолчал, подбирая слова, – лишить человека жизни только потому, что он отказался продавать тебе ранчо по смешной цене.

– Я предупреждал его.

– Я бы поступил иначе.

– Например? – Бозорг выглядел скучающим.

– Не так сложно вогнать ферму в колоссальные долги. Полгода работы, и он бы искал, кому продать все свои тринадцать ранчо каждое по центу, лишь бы ничего не платить.

– Но я не намерен ждать полгода.

– Хорошо. Допустим, так. Что ты будешь делать дальше?

– Устроим мнимый аукцион. Я скуплю все до единого за столько, за сколько мне понравится.

Гарольд бросил нервный смешок и потер подбородок.

– А я тебе не то же предлагаю? Только без человеческих жертв. Учти, ведь на яхте он будет не один. За что пострадают люди, которые совершенно непричастны к подлости твоего Тома?

– Если Аллах собрал их на судне, которому суждено погибнуть, значит, так и написано.

– Ты издеваешься? Яхту топишь ты, но стрелки переводишь на бога? Ты не слишком заигрался, Бозорг?

Иранец громко рассмеялся; белые крупные зубы выглянули из-под черной щетины усов. В тот момент он показался Гарольду самым отвратительным, самым подлым человеком на земле. В его душе так и закипал гнев к этому вынужденному приятелю. Гарольд никогда не притворялся честным человеком, но все же опирался на некоторые принципы. В его понимании что угодно разрешалось творить с чужими деньгами, но ни в коем случае не с чужой жизнью или семьей. Бозорг же смотрел на вещи несколько иначе. Люди падали перед ним, как задетые кости домино, а он задумчиво наблюдал, покуривая набитую табаком трубку. Затем расставлял их по новой и еще раз толкал, как будто чужое падение доставляло ему особенное удовольствие.

– Гарри. Ты не понимаешь. Если Аллах не хочет, чтобы с яхтой Тома произошло что-то ужасное, то он вернется в Хармленд целым и невредимым.

– Для меня мерзко в подобных случаях цепляться за имя Бога и строки священных книг.

– Ты думаешь, что я заигрался в вершителя судеб? Нет, дружище. Я лишь… создаю возможности. Подталкиваю. Не всегда мне удается кого-то поймать, сломать, убрать. Но если получается, я знаю, что этот человек кое-что задолжал не только мне, но и небесам. Раз они допустили, что…

– Хватит, – Гарольд перебил его и даже снял очки, – я не желаю больше этого слышать в моем доме.

Бозорг равнодушно пожал плечами.

– Как тебе угодно.

Они вернулись к пустым разговорам, чтобы впредь избегать острой темы. Гарольд тщательно взвешивал каждое слово. Вдалеке на горизонте плыли темные силуэты яхт, немного дрожащие от свечения океана, будто в желтой дымке. Он смотрел на них, и мысли его то и дело возвращались к Тому. Даже не сам перекупщик ранчо волновал его – скорее, возможность смерти значительного количества людей. И очевидная причина сидела напротив него, раскуривая толстыми губами свою вонючую трубку. А Гарольд чувствовал себя совершенно беспомощным перед ней. Что, если бы его семья тоже оказалась намертво зажатой между пальцами Бозорга, покрытыми черными островками волос, пойди он наперекор его неясной воле? Конечно, Гарольд все еще был холост, но даже малейшая перспектива подобного изрядно пугала. Так сложно разобраться, что в голове у Бозорга. Он рожден на стыке разных культур, но все же Ирану предпочел Штаты. Он считал себя мусульманином, но женился на католичке – бывшей однокурснице Гарольда. Он утверждал, что верит в Аллаха, но раз за разом совершал аморальные поступки. Как переубедить его, если суббота уже завтра? И нужно ли?

Гарольд, взбалтывая остаток виски на дне стакана, решил, что не должен ввязываться в чужие проблемы.

– Сэр, вас к телефону, – домработница Лула бесшумно появилась в дверях, выходящих на террасу.

– Кто?

– Представилась как Стелла.

Гарольд раздраженно отмахнулся.

– Скажи, что меня нет дома. Нет, погоди, – задержал нетерпеливым жестом, – скажи, что я уехал. До понедельника. Следующего. И попроси не звонить. Не в лоб, а… как-нибудь намекни. Все. Иди.

Домработница – взрослая смуглая женщина в белоснежной рубашке и строгой черной юбке – кивнула и столь же незаметно исчезла. Жирная чайка с безумными глазами села на перила; Гарольд прогнал ее, и белые крылья сверкнули в последних лучах солнца. Небо окрасилось в глубокий синий, а на террасе запахло соленым ветром. Бозорг курил трубку, выпуская толстенные клубы дыма, и напоминал собой чугунный паровоз. Вдруг он усмехнулся:

– Кто такая Стелла?

– Уже никто.

– Ты все никак не остепенишься, что удивительно. Ты же совсем другой человек, Гарри.

Повсюду загорелись фонари, и в их желтом свете Гарольд уже не казался таким напряженным. Его кожа, загорелая от нежного и жаркого солнца Хармленда, отдавала приятной краснотой. Русые волосы выгорели, побелев на самых кончиках, зачесанных назад. И только губы сжимались в подвижную линию, бросая тени на подбородок.

– Какой я человек?

Бозорг задумался.

– Семейный. Да. Семья бы сделала тебя лучше.

– Не думаю, – негромко процедил Гарольд.

– Ты просто поверь мне.

– Я устал от них. Тем более после разрыва с Салли. Не знаю, смогу ли еще увлечься кем-нибудь настолько, чтобы заговорить о свадьбе или…

– Стелла, Салли… Быть может, тебе просто стоит попробовать на другую букву?

Гарольд нехотя рассмеялся и потер подбородок.

– Да. Возможно, все дело в имени.

– Вот Стелла. Почему ты не хочешь с ней говорить?

– Потому что она легкомысленная и навязчивая. Она звонит мне уже третий день, хотя я сказал ей прямо в глаза, что не намерен продолжать эти бессмысленные отношения.

Бозорг немного подвинулся, потянулся и ободряюще хлопнул Гарольда по плечу.

– Не грусти, Гарри. Женщин в избытке. Чем дольше выбираешь, тем лучше находишь. Но ты как воздушный змей: одного тебя заносит, – он кивнул на бутылку виски, выпитую Гарольдом в одиночку, – кто-то внизу обязательно должен следить за тобой.

Распрощавшись, Бозорг ушел. Гарольд припал к перилам, наблюдая, как шофер открывает иранцу двери, а потом увозит его в ночь, оставляя за собой лишь малиновые огоньки фар. Действительно, всякое может случиться в открытом море. Не стоит беспокоиться о том, к чему не имеешь никакого отношения.

Гарольд вернулся в дом и долго раздумывал, кому бы из знакомых девушек позвонить сегодня ночью.

В свои тридцать лет Дебора Реддингтон на полголовы не дотягивала до роста младшей сестры, ничем не перекрашивала золотистую рыжину волос, а только буйно начесывала их и отпускала рваную челку. Издалека они сошли бы за ровесниц: Патриция с ее гладкими темно-каштановыми волосами, прищуренными глазами и неизменно серьезным лицом всегда казалась немного старше четырнадцати.

Вечером той пятницы Дебора приехала домой к отцу одна, без маленького сына, что, впрочем, никак не умалило раздражения Патриции. С самого утра она всем видом демонстрировала недовольство, не притронулась к медовым тостам и отказалась от любимого мороженого. Но Фред только глуповато улыбался и снисходительно поглаживал сердитую дочь по волосам. Перед уходом он что-то долго шептал Деборе, и та сосредоточенно кивала, а лицо ее с каждой секундой становилось все более смущенным и грустным. Ревность вспыхнула в груди Патриции: как папа смеет о чем-то тайком разговаривать с той, другой дочерью? Ведь любые новости, а особенно секреты, она должна узнавать первой!