Фред уехал на всю ночь. Патриция, несмотря на уговоры Деборы, устроила праздник непослушания и отказалась ложиться в кровать. Она исподтишка рассматривала сестру: та называла ее «детка», любила играть в триктрак, а когда смеялась, показывала передние зубы, и на миг становилась похожей на кролика. И почему все папины родственники считают Дебору более достойной дочерью? Ведь они все еще оплакивают миссис Дэзери. Почему никого не смущает некрасивое лицо Деборы и ее глупый голос? Патриция видела покойную мачеху лишь на фотографиях, но все равно вынесла ей суровый приговор; не без помощи Регины. Ее мама – идеал по сравнению с этими двумя ржавыми дощечками. У нее утонченное лицо, глубокий взгляд, всегда шикарная прическа и элегантная одежда. Это сейчас Дебора, в грубой бесформенной рубашке и расклешенных брюках, с хозяйским видом готовит напитки, насвистывая себе под нос что-то из «ABBA». Но стоит Регине вернуться – и ее след простынет. Дебора всегда избегала молодую мачеху.

Патриция прошла к бару и забралась на стул, сложив руки на столе в замочек. Дебора обернулась и вновь выставила подобие улыбки из кроличьих зубов.

– Детка, ты такая серьезная! Не могу не смеяться, когда смотрю на тебя.

– Что тебе сказал папа?

– А что должен был?

– Вы шептались. О чем?

– А, это… Это не для детских ушей.

– Я уже не ребенок, – щеки Патриции покраснели. – У вас не может быть от меня никаких тайн.

Дебора только пожала плечами.

– Ну же? Скажи. Он говорил про маму? И поехал к ней?

– Да, зайка. Погоди, – она присела напротив сестры, – а папа тебе ничего-ничего не рассказывал? Совсем?

Патриция покачала головой.

– Странно, конечно. Я думаю, кое-что тебе все-таки уже можно объяснить. Ты не общалась с мамой после ее ухода?

– Нет…

Озадаченность, несвойственная лицу Деборы, исказила его еще сильнее.

– Что, она даже ни разу не позвонила тебе?

– Ты так и будешь задавать свои дурацкие вопросы?

Дебора действительно тянула время. Она не понимала, как ей лучше поступить: удовлетворить подростковый интерес Патти или соблюсти тайну – пусть отец разбирается со всеми проблемами сам. В то же время она испытывала к сестре нечто похожее на жалость. Очевидно, что Регине Колман неясный ветер снес крышу, и теперь жизнь девочки станет проблемной. Так непросто лишиться материнской заботы, когда тебе всего лишь пятнадцать лет – однажды Дебора почувствовала это на собственной шкуре.

– Детка, – начала она уже серьезным тоном, – не подумай, что я пытаюсь вас поссорить или вмешиваюсь не в свое дело. Но твоя мама хочет развестись с нашим отцом. Она сейчас живет с другим мужчиной. Так бывает.

Патриция вскинула брови, словно услышала большую глупость.

– Нет. Ты все врешь.

– Какой мне смысл, Патти? Я лишь сказала то, что мне известно. Между прочим, об этом говорят уже все в Брэмфорде. Такое не скроешь. Разве только в светских колонках ничего нет. Пока.

– Мама бы так не поступила, – твердо и грубо возразила Патриция.

Дебора схватила пульт и сделала музыку потише.

– У взрослых людей всякое случается. Да и наш папа тоже не подарок. Они и так довольно долго прожили вместе. Сейчас все пытаются разводиться, если им что-то не понравилось. Папа, конечно, против – он все же более старой закалки. А твоя мама взяла и… ушла к другому человеку.

Патриция слезла со стула и пробурчала сквозь зубы:

– Я спать. Спокойной ночи.

– Патти? Что с тобой? Ты сердишься на меня? – удивилась Дебора.

– Передавай своему слюнявому младенцу от меня привет.

Она закрыла дверь в спальню перед самым носом Деборы, которая хотела ее утешить, и замкнула ключом. Та пару раз постучалась и сдалась. Патриция какое-то время стояла в тихой темноте комнаты, а после подошла к столу и одним махом все с него смела. Школьные тетради, учебники по языкам, пособия по геометрии, ручки, карандаши, разноцветные закладки… Град из обихода средней школы рассыпался на полу.

Кто вообще в здравом уме будет слушать Дебору? Она просто завидует, что самая любимая папина дочь – это Патти. Вот и сочиняет всякие небылицы, чтобы ее оскорбить. Как только отец вернется, нужно обязательно выяснить у него правду. Да! Патриция перескажет ему все, что сказала Дебора, и тогда-то он точно не промолчит – отчитает ее за выдумки и клевету.

В убогом настроении Патриция упала лицом в кровать. Какое-то странное, необъяснимое чувство подсказывало ей, что сестра не лгала. Она сопротивлялась ему, мысленно защищая маму. Но быть одновременно обвинителем и тут же адвокатом собственной матери – нелегкая задача для любящего сердца дочери. Переодеваться в пижаму не хотелось; она долго пролежала в платье, зарывшись щекой в подушку, пока внезапно не поняла, что плачет. Крошечная слезинка заполнила собой уголок глаза и выкатилась, едва темные ресницы дрогнули, – переносица стала неприятно мокрой.

Но и на следующий день Фред не вернулся, хоть и обещал. Патриция уже не в первый раз замечала эту раздражающую особенность папы. Он с легкостью нарушал каждое обещание, словно вмиг забывал о сказанных словах. А после притворялся, будто всем почудилось.

Кларисса, экономка Колманов, пришла на работу утром и несколько удивилась отсутствию хозяина. Дебора в гостях ее смутила не меньше. Будучи уже в возрасте, который близился к пожилому, женщина долго проработала в этой семье и помнила старшую дочь таким же ребенком, каким теперь была Патриция.

После смерти миссис Дэзери Дебора значительно отдалилась от семьи. У нее появились свои увлечения, на которые родственники, жалеющие девочку, закрывали глаза. Ее заботой стали музыкальные фестивали, пикники на природе, фургоны и трейлеры, полные разгоряченных молодых басистов. С одним из них она даже уехала на гастроли, и мистер Колман не предпринял ничего, чтобы удержать дочь. Когда Дебора вернулась в Брэмфорд уже с будущим мужем – не басистом, а отбившим свое барабанщиком, – и родила детей, то навещала отца нечасто. Но вряд ли такие визиты доставляли кому-либо удовольствие. А теперь она ночует в родительском доме, когда в собственном ее ждет младенец. Патти зла. Мистера Колмана подозрительно нет. Значит, тайные события всплывают на поверхность, поднимая за собой всю морскую грязь.

Поздним воскресным утром Гарольд завтракал и разбирал почту. Весь субботний день шел жаркий ливень – привычная перемена настроения для Хармленда. Панорамные окна открывали вид на серое небо и мрачно-голубую полоску океана, которая блестела среди сочной зелени. На стеклах еще оставались крошечные капли дождя, как пар, осевший после горячего душа. Бранч проходил для Гарольда в полной тишине; стол, за которым некогда встречалась целая семья, теперь принадлежал лишь ему одному. И, признаться, стал несколько большим. Садясь за него, он чувствовал себя потерянным и одиноким – слишком много места, слишком много пустых стульев.

В доме зазвонил телефон, и Гарольд нервно шелохнулся. Лула подняла трубку. Пока она произносила краткое «алло», он уже интуитивно знал, кто заговорит на том конце провода.

– Сэр, это мистер Барид.

Гарольд молча обернулся и выставил руку, дожидаясь, когда в нее опустится переданный телефон.

– Слушаю.

– Дружище, до тебя никогда не дозвониться напрямую: у телефона дежурит твоя крутобедрая мадам. Что у тебя с ней?

– Что случилось?

– Я надеюсь, ты уже читал утреннюю газету? – голос Бозорга звучал необычайно весело.

Газета, принесенная вместе с прочей утренней корреспонденцией, лежала на столе поодаль других бумаг. Гарольд опасливо покосился на нее. Обычно он не притрагивался к городской прессе, пока не разбирался с деловой перепиской. Любую глупость можно прочесть в этих колонках и испортить себе настроение на весь день. Особенно когда связался с Бозоргом – теперь каждое действие иранца словно бросало тень и на него.

– Нет. Не читал.

– Тогда рекомендую сделать это прямо сейчас.

– Я занят.