– Я тоже скучаю по ней.

Патриция изо всех сил стиснула его шею. Родной запах отца, едва уловимый, но такой спокойный и чистый, как теплый вечер после захода солнца, вернул ее в детство.

– Почему так? Я просто хочу жить, как раньше. Только мы втроем, никакой Моники. Папа, почему?

– Как раньше уже никогда не будет, Патриция.

Она тяжело вздохнула, и тиски ее объятий стали слабее. В этом вздохе Фред ощутил всю ту безысходность человека, которого загнали в тупик. У нее нет сил сражаться и некуда бежать – остается лишь смириться.

– Дочка, что с тобой? Ты же раньше совсем не плакала. Я даже немного переживал, что тебе все равно.

– Я не знаю, – рыдая еще сильнее, она потерла грудь под самой шеей, – у меня болит… вот здесь. Я хочу к маме…

– Ты же взрослая девочка. Ты знаешь, что мертвые не возвращаются. Не рви себе сердце. Когда тебе плохо, плохо становится и мне.

– Я не могу поверить, что больше никогда не увижу ее. Это жестоко и нечестно!

– Мне сейчас тоже сложно. Но мы привыкнем. Со временем. Умерли мои родители, умерла мама Деборы, твоя… Смерть – больно и тяжело. Но в один момент просто станет легче.

Он взял фотографию жены и с тоской вновь взглянул на нее. Патриция тут же выхватила снимок из рук.

– Это моя фотография. Только попробуйте забрать ее отсюда: я слежу за каждым шагом Моники.

– И в мыслях не было, дочь.

Трясущимися пальцами она заботливо расправила уголки снимка.

– Скажи, а во второй раз – все так же, как и впервые?

Фред нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Влюбляться. Жениться. Заводить ребенка. Тосковать из-за смерти. Мама для тебя вторая жена, а я второй ребенок. Та первая, она ведь тоже умерла. Поэтому тебе уже не так больно из-за моей мамы? И я больше не особенная для тебя?

– О боже, Патриция, – он обнял ее крепче, только высоко поднял брови от недоумения, – иногда меня пугают мысли, которые рождаются в твоей головке. Как ты до такого додумалась? Это все чепуха, моя милая. Я любил твою маму, я всегда буду любить тебя, и все, что связано с вами, для меня очень ценно и значимо.

Его рубашка слегка намокла от ее слез.

– Я очень счастлив, что ты у меня есть. Мне не хочется, чтобы ты грустила. Как мне тебя порадовать?

– Отправь Монику домой и вонючую кошку вслед за ней.

Фред назидательно покачал головой.

– Так нельзя. Просто смирись с этим, как с данностью.

– Тогда мне ничего не нужно.

– Точно? Кажется, я знаю, что всегда поднимало тебе настроение. Давай, – он легонько похлопал ее по спине, – собирайся. Мы поедем в город.

– В город? – она подскочила к зеркалу. – Да я выгляжу отвратительно!

– Ничего не знаю, – он подошел к ней со спины и прижал к себе, – ты самая красивая девушка. Заплаканная и уставшая или счастливая и влюбленная – в любом случае ты лучше всех.

Фред поцеловал Патрицию в затылок, и ее пылающие краснотой губы дрогнули в улыбке.

«Она так похожа на меня, – думал он, рассматривая дочь в отражении зеркала, будто встретился с ней впервые, – внешне, даже характером. И в то же время будто совсем чужая. В ней живет что-то дикое и порой меняет ее до неузнаваемости. Хотел бы я знать, что это и откуда оно взялось».

Патриция тоже наблюдала за ним, позволяя себя тешить. Внутри она ликовала: ей удалось добиться внимания отца. Впервые за несколько месяцев он провел с ней время наедине и сказал столько приятных слов, греющих душу. И все же радость омрачала мысль о том, что она просто вынудила его. Слова – фантики; грош им цена. Она и без них знала, что лучше нее нет и не найдется ни одной девушки в Брэмфорде. Любовь? Люби он ее, как раньше, не впустил бы Монику в их дом. Он исчез и ускользнул, пропал, а вместо себя оставил чучело тетки в надежде хоть как-то оправдаться перед дочерью. Если бы не утренний скандал с Моникой, он бы даже не заговорил с ней во время завтрака. Вдруг ей стали противны руки отца, слабые, как желе. Патриция поежилась, стараясь скрыть отвращение.

– О чем ты задумался?

– Ни о чем. Собирайся. Я буду ждать тебя внизу.

Она несколько раз умылась ледяной водой, и лицо посвежело, но следы отеков все еще были заметны. Плакать так неприятно, думалось ей, – ты словно расписываешься в собственной никчемности, заливая ее солью из глаз, а потом еще и выглядишь ужасно. Патриция расчесала длинные волосы, подняла их, открывая высокий лоб, и завязала в низкий хвост. Из гардероба принесла легкое летнее платье: без рукавов, на широких бретелях с почти прямой горловиной и длиной до колен. Его нежно-голубой цвет идеально подходил к ее бледной коже и темным волосам. С удовольствием Патриция одевалась перед зеркалом, чувствуя волнующее прикосновение ткани к коже. Любовь к красивым дорогим вещам и милые ритуалы прихорашивания, поднимающие настроение, передались ей от матери. Регина была знатной модницей и считала, что любой плохой день можно исправить хорошим нарядом.

Со шляпкой в руках она побежала по лестнице, где навстречу ей уже поднималась Моника. Прижавшись к стене, Патриция пропустила тетку, но вздернутую голову и прищуренный взгляд, полный ненависти, бросила ей как вызов.

– Пат-ри-ци-я! – Моника развернулась на ступеньках. – Куда ты собралась в таком виде? Сейчас же воротись и надень колготки!

В ответ Патриция скорчила рожу и показала длинный язык, а следом скрылась, на бегу завязывая ленту шляпы под подбородком.

– Юным леди не положено ходить с голыми ногами, – договорила Моника уже самой себе, – эти девочки сейчас так и мечтают выглядеть как дешевки.

Еще недолго она возмущалась, но едва ли ругань слышали те, кому Моника ее адресовала.

Брэмфорд раскалился от жары, и грязная пыль покрыла его здания. Ветер гонял сухой воздух по кварталам, сбивал плоды с редких деревьев и поднимал юбки гуляющим девушкам. Фред вышел из машины и открыл дверь для Патриции. Она с воодушевлением выскочила, придерживая кончиками пальцев полы шляпы и рассматривая оживленную улицу.

«Бедный ребенок, – подумал Фред, – ей, наверное, так скучно дома».

Но для того он и привез дочь, чтобы загладить вину, поэтому взял ее под локоть и повел в сторону стеклянных витрин.

В ювелирном магазине с утроенной силой работали кондиционеры, отчего зал наполняла приятная прохлада. Золотые, серебряные, платиновые украшения сверкали и сами по себе, и от яркого света витринных ламп, и их блеск отражался в жадно распахнутых глазах Патриции. Она сдерживала себя, чтобы не коснуться стекла и не оставить на нем следы вспотевших рук. Взгляд притягивали то крупные драгоценные камни, то сдержанные крошечные серьги, и она металась от одного стенда к другому, сначала бегло, а затем сосредоточенно изучая каждый.

– Тебе здесь нравится что-нибудь? – спросил Фред, стоя позади дочери.

– Да, – не отрывая глаз, отозвалась Патриция, – есть интересные штучки.

– Выбирай, что захочешь. Я куплю для тебя все.

Она недоверчиво оглянулась.

– Все?

– Да. Абсолютно.

Для девушки, которая приходит в восторг от вида украшений, это звучит как вызов, с которым она обязательно справится.

Патриция примеряла серьги одну пару за другой, сосредоточенно рассматривая себя в гладком серебре зеркала. Вкус ее отличался безупречностью: ей нравились вещи с ценниками значительно дороже остальных. Лишний нолик в конце стоимости добавлял ей ослепительное чувство уверенности, даже если о нем знала только она сама. Да и некоторым безделушкам совершенно нечем похвастаться, кроме как завышенной ценой. Но этот аргумент всегда работал безотказно и производил нужное впечатление, поэтому Патриция выбирала между дорогими и очень дорогими украшениями.

Фред с улыбкой смотрел, как она то распускала волосы, то убирала в хвост, оценивая образ. В салоне пахло ванилью и чем-то неуловимо женским. Он вспомнил времена, когда покупал Регине драгоценные безделушки, ее радость и восторг от переливов камня на тонком пальчике, и жест, которым она поправляла высоко начесанные волосы, как бы ненароком демонстрируя кольцо собеседникам. Ее черные накладные ресницы в тот момент томно опускались, показывая острую линию подводки. Роскошь быстро отравила Регину: через десять лет брака Фред наблюдал молодую жену и сомневался, есть ли в ней хоть что-нибудь настоящее, кроме камней на шее, в ушах и на пальцах.