Даже, когда он меня подхватил, я не переставала кричать. Даже, когда вел к отцу на заклание, я кричала, хотя губы мои были сомкнуты. Внутри не прекращался отчаянный и громкий крик, который я слышала и сходила с ума. Хоть меня Даниэль не тронул, но казалось, что в этой битве убили и меня.

Со временем боль не прошла, хотя я пыталась заглушить, запретив себе чувствовать, как учила меня Рупа. Я все равно ощущала ее глухой безжалостный пульс.

— Ненавижу тебя, Даниэль, — прошептала, разглядывая потолок в спальне.

Эти воспоминания отчаянно наступали в день ее дня рождения. Маги не праздновали это событие, уж слишком бредовой казалась долгожителям мысль каждый год отмечать свое старение, но Рупина магом не была и заслуживала хотя бы раз в год мизерного внимания.

Харитон уехал на рассвете. Не знаю, куда, но, видно, совершать великие дела в угоду государству. Слуга с цветами вернулся ближе к обеду с огромным букетом желтых, сочных одуванчиков. Многие поглядывали с недоумением, но сразу забывали о растениях.

В кронах деревьев притаилось утро и время от времени в просветах показывался луч света, ведший по тропе прямо к могиле. У меня не было мамы, она умерла во время родов, оставляя нас с отцом одних, но Рупа, будучи ее камеристкой, заменила мне всех. Она пыталась учить меня контролировать дар, как приказала хозяйка, всегда поддерживала и никогда не злилась, если я неосознанно начинала управлять ее сознанием. Рупина вставала перед отцом во время пьяных припадков и внезапно просыпавшейся агрессии родителя ко мне. Он злился из-за смерти возлюбленной, и его злость достигала апогея, когда он выпивал. Лексан Гарольд пытался найти способ выплеснуть эту злобу, однако всегда останавливался, когда заносил руку. Словно в эти моменты просыпалось его человеческая часть и отдергивала от рукоприкладства.

В тот день Даниэль похоронил ее: развел землю и принес в жертву тело моей няни. Моей настоящей матери. Никто не позволил бы здесь установить надгробие простой крестьянке, поэтому я обошлась небольшим камнем, на котором высекла ее имя на имперском и дайидском языках. Могила была неприметной и очень ухоженной — вокруг росла сочная зеленая трава, которую я каждый раз восстанавливала, если та оказывалась стоптанной. Вдохнула аромат цветов, и зажмурилась, ловя лучи солнца.

Скучала. Слез не было. Я разучилась плакать. Все началось с Рупы и исчезло с изувеченной Аделаидой. Чувства забаррикадировались, оставив место только воспоминаниям.

— Привет, Рупа, — поздоровалась, склонившись к могиле и осторожно положив цветы.

Под ярким блеском солнца, едва прикрытом деревьями, они будто оживали. Некоторые лепестки казались прозрачными, просеивали сквозь себя свет и переносились на серый камень золотыми полосами.

— Давно не виделись, родная. Прости, что долго не навещала, появилось много дел, но сегодня, как и обещала, я тут.

Не хотела к ней приходить к ней, не хотелось рассказывать про Аделаиду и про Сарику, и про герцога. Ей бы не понравилось, она бы не одобрила. Откидываясь на дерево, я молчала, скрестив руки на груди. Рядом с ней даже молчать было приятно.

— Что ты здесь делаешь? — осведомилась холодно, почувствовав его присутствие. Снова.

— Разве мог я пропустить столь дивное зрелище телепата, умеющего проявлять эмоции? — он прислонился к дереву и стоял в своей обычной расслабленной позе. Руки также были скрещены.

— Ты стал предсказуем, Даниэль, — поднялась медленно.

— Ты проявляешь свои слабости слишком откровенно. Как игнорировать настолько заманчивую картину? — смотрел безразлично.

— Единственная моя слабость осталась в земле, ее ты убил. Думаешь, что сможешь порочить ее память, приходя сюда? Уходи, ничтожество, — отмахнулась от него, небрежно взмахнув рукой.

— Наступит день, Аделаида умрет, а Сарика погибнет. Первая сильна и уйдет сама, вторая слаба и ее уберут. Вопрос: что станет с тобой? — как бы невзначай поинтересовался Даниэль.

— Если я и уйду из этого мира, заберу с собой Грегори и тебя, — встретилась с алыми глазами.

— Мы опять возвращаемся к вопросам смерти. Какая скука, — заметил вскользь.

— Так похоже на тебя, — зевнула.

— Может, убить Сарику, чтобы ты, наконец, заплакала?

Боль…она вернулась и ярым берсерком вспыхнула изнутри, становясь злостью. Злостью на ублюдка. Злостью на того, кому нравилось упиваться страданиями других. Я встала, глядя только на него, на бездушный «продукт» воспитания Грегори.

— Скольких девочек в борделях ты казнил, Даниэль?

— Многих, — ответил спокойно.

— А скольких трахал?

— Многих, — ни один из мускулов на лице не дрогнул.

— Сколько из них боялись тебя?

Самым страшным у Даниэля были глаза. Глаза, полные равнодушия, ничего не выражавшие, даже гули имели эмоции. Не нужно было пророком, чтобы понять: его нутро было давно мертво.

— Все.

Ко мне сделали плавный шаг. Даниэль был высоким, потому шаг равнялся двум моим.

— Не смей, — приказала холодно. — Не подходи ко мне, ублюдок.

Конечно, ему было все равно. Он снова загонял меня в угол, в данном случае к дереву, не оставляя между нами никакого расстояния. И больше всего меня раздражал подсознательный страх перед Карателем. Я могла хамить ему, унижать, но, если он проявлял действия, превращалась в кого-то, кем быть никогда не хотела.

— Неужели ты, как они, боишься?

Приняв как можно более уверенный вид, я произнесла с легкой толикой пренебрежения:

— Какая глупость.

— Тогда почему пятишься назад? — меня придавили к дереву, нарушая личное пространство.

— Разве непонятно? Ты мне противен, малыш. Угрожать Сарикой опрометчивый шаг. Это слабое звено мне нисколько не дорого, впрочем, как и Аделаида, и моя бывшая семья. Однако, неизвестно, чего ты добиваешься, Даниэль.

— Я уже не раз говорил тебе, Мелит, что мне нравится видеть, как ты плачешь, — склонился к моему виску и положил ладонь на плечо, поглаживая кожу. — Ради этого не жалко пожертвовать кем-то…несущественным.

— Идиот, — покачала головой, сбросив его руку со своего тела. — Думал, меня так просто сломить?

Я аккуратно провела пальцами по шраму, который когда-то оставила сама. Мужчина не воспротивился. Надавила, вызывая легкую боль, быстро промелькнувшую на лице бездушного.

— Ты жалок, малыш, — прохрипела почти ему в губы, встав настолько близко, насколько не встала бы по доброй воле. — Я тоже не раз тебе говорила, напомню еще: моих слез ты никогда не увидишь. Обещаю. Ни перед ликом чужой смерти, ни перед собственной.

Предполагала, что он никак не ответит на выпад, однако, вопреки всему, он поднял один уголок губ.

— На этом мы закончим. Сегодня ты показала больше, чем я ожидал.

Мужчины, окружавшие меня, словно помешались на эмоциях. Моих эмоциях.

— Ей тоже, уверен, понравилось, — кивком указал в сторону могилы и отстранился, как бы давая мне обзор на место, где лежала Рупа.

— Не смей насмехаться над ее памятью, — я подняла руку и с силой ударила его по лицу. Шлепок раздался ясно и отчетливо. Белая кожа альбиноса, такая фарфоровая и нежная на вид, покрылась ярким красным пятном.

Приложившись тонкими пальцами к коже, он усмехнулся. Когда Даниэль менял выражение на лице, можно было смело бежать.

— Свободен, — бросила безучастно и повернулась к няне, свысока разглядывая могилу. Еле сдержала дрог, молнией прошибший тело, когда ощутила чужие руки на своей талии. Мерзкое чувство слабости вернулось снова. Откинув мои распущенные волосы в одну сторону, он шепнул на ухо:

— То, что Сарика ходит по грани, мы оба понимаем. По мне, этот ребенок все эти годы выживал только благодаря тебе. Вскоре все должно закончиться. Но пока твой Харитон держит оборону, его люди выкупают ее каждую ночь, Данису ничего не достается.

Я игнорировала его прикосновения и нежеланную близость. Даниэль резко повернул меня к себе и сжал скулы одной рукой, вынуждая встать на цыпочки.

— Ничего не скажешь? Даже не восхитишься его благородством?