Сердце Лётольва к материнскому горю осталось холодно. Такое он видел раньше – и не раз. Видел и тех матерей, кто кидался на него и других захватчиков с проклятиями. За сыновей, за дочерей, за мужей. Привык уж. Однако на сей раз его совесть была чиста «от и до». Поэтому он совершенно беспечно сказал женщине:

– Я не убивал его. Я лишь видел, как это случилось…

– Ты был с ними, кабард! – испепеляя взглядом, твердила Иоланта. – Ты точно такой же убийца, как и они. Вонючий, безбожный варвар!

Иварсон посмотрел на женщину с отвращением, пусть даже он понимал, как больно ей от потери сына. Никаких поблажек про себя он ей не делал, ибо считал, что опускаться до такого, терять лицо недопустимо. Тем более, женщина, сама того не ведая, глубоко оскорбила Лётольва

Полукровку, в котором с детства сверстники взращивали неполноценность на фоне чистокровных соплеменников.

– Старая сука… – пролепетал викинг одними лишь губами, в последний момент подавив голос, чтобы пущенные невпопад слова не аукнулись ему далее.

Говоря всё это, Каролина хотела было наброситься на чужеземца и выцарапать ему глаза, чтобы хоть как-то скомпенсировать потерю сына. Лётольв оставался в сидячем положении и потому не мог легко и просто воспрепятствовать расправе. Безумная одинокая женщина добилась бы своего, если бы один из выживших не подкрался к ней сзади и не стянул бы руки за спиной.

– Каролина, перестань! Твоего сына больше не вернуть! – кричал ей пленитель. – Смирись!

– Проклятые северяне! – верещала та, отчаянно пытаясь вырваться. – Они убили Джулио! Они обрекли всех нас на голодную смерть!

В тот момент старуха выглядела точь-в-точь одержимая. Лётольв смотрел на неё, внешне оставаясь предельно холодным. Однако внутри у него роились противоречивые мысли. В противоборстве столкнулись берсерк и липовый кабард.

Норманн любит только шум волн, когда раскачивается море, и рокот шторма, что грозится ниспослать ливень. Женщину же ему хотелось просто заткнуть любым действенным способом, как и всегда.

Плевать он хотел на слёзы неверных, как и на все их проклятия и брань, обращённые к нему.

Кровь родной матери бурлила в нём, наводя на неудобные вопросы. Станет ли в Новых Королевствах Лётольв действительно своим? Если да, что для этого нужно? Достаточно ли усреднить себя до илантийца? Не будут ли на него всегда смотреть, как на человека второго сорта, бездушного кровожадного варвара?

Бог Тьмы поспешил дать один-единственный, вполне разумный ответ:

«Поверь, тебе совершенно это не нужно. Нечего распинаться волку перед овцами за их никчёмное признание. Отныне и впредь ты сам по себе. Откройся собственной сути. Иди своей дорогой. Стань тем, кем тебе предначертано быть. Не покупайся на столь никчёмные чувства. Ты больше, чем норманн или кто бы то ни было ещё. Ты Бог. По крайней мере, если взрастишь его в себе…»

И Лётольв проникся изречением потустороннего разума, пускай и тяжело до сих пор ему было отвергнуть свои былые боли. Душевные муки, которыми была пронизана вся его жизнь.

Сложно сказать, прислушался ли Лучано к стенаниям подопечной, либо же узнал из её воплей нечто, что заставило взглянуть на самозванца в однозначно тёмном свете.

Предводитель выживших увидел солнце в бойнице, понимая: рассвет наконец наступил. Теперь-то чужака можно со спокойной душой прогнать.

– Тебе придётся уйти, кабард, – сообщил старший.

Каролину наконец оттащили туда, где она спала. Старуха рыдала, не переставая. Остальные перешёптывались, не решая продавливать конфликт и далее. Дети сидели, как несмышлёные котята, молча и ничего не понимая. Лётольв и сам хотел поскорее убраться отсюда. Он встал, отряхиваясь от грязи донжона и людей, здесь живущих, и сказал:

– Спасибо, что приютили.

– Чекко, проводи нашего гостя до ворот, – сказал Лучано.

Он встал на ноги, прошёл к бойнице, выглянул на улицу. Небо над Провинцией успело расчиститься, так что солнце беспрепятственно ворвалось в низины, заливая цветочные поля, окрестные леса и затонувший Кутро алым золотом. Значит, ворота можно открывать безбоязненно. Он свистнул часовым – и задребезжал металл.

Викинг направился к выходу. Чекко увязался за ним. Норманн не оборачивался, резво спускаясь во двор. Мальчонка еле поспевал за ним.

Когда они вышли на свежий воздух, Лётольв смерил проводника чёрным взором и спросил озлобленно:

– Что ты ей наплёл?

– Сказал всё, как есть, – не стал врать парнишка.

– Плешивый был прав. Ты ещё слишком глуп и плохо разбираешься в людях, – холодно бросил ему Лётольв, точно плюнул, и направился к отворенным воротам.

Юнец остолбенел от услышанного, будто сражённый молнией. Наконец он опомнился и бросился за викингом, крича вслед:

– Эй!

Франческо нагнал викинга уже в проёме врат староимперского форта и потянул за рукав. Тот остановился в тени и повернулся к нему, продолжая испепелять взглядом. Мальчонка отдышался и сказал:

– Я всю свою жизнь жил по правде! С чего бы мне врать или недоговаривать?

– Не пойму, – проронил Иварсон, опустив глаза, – с чего ты это взял? Ты пресмыкаешься перед людьми, обречёнными на погибель. Сглатываешь все те словесные помои, которыми они в тебя плюют. Мечешься, но не можешь понять очевидного: они тебе не друзья. Для них ты – пустое место. На твоём месте я бы удрал от них при первой удобной возможности…

– Ты не понимаешь, чужак! – парировал Чекко, всплеснув руками. – Без них я не протяну. Один я и сам сдохну! Я никогда не был совсем один…

– По какой такой правде ты живёшь, если врёшь мне и себе сейчас? Надо уметь врать. Это жизненно необходимо. И ты врёшь, да не о том. Что хуже – самому себе, – сетовал Лётольв.

Он понимал бедственное положение мальчишки, равно как и то, что принять решение наподобие избранного Иварсоном тот не сумеет. Быть может, никогда.

– Хочешь сказать… – Франческо напрягся. – ты норманн?

«Неужто догадался?»

Викинг ответил не сразу. Лицо его стало каменным.

– Я из норманнов. Мой отец – норманн. Но моя мать из Илантии.

Сопляк осёкся, позеленев от приступа тошноты, что поднялась к горлу. Старший видел его насквозь, ведь он и впрямь совершенно не разбирается в людях.

– И ты, гнусный лжец-дикарь, учишь меня тоже врать? Да пошёл ты, Риккардо, или как тебя там! Липовый кабард! Ты хуже гадюки! – бравировал мальчонка.

Чаша терпения у Лётольва переполнилась. Всеми гонимый, всеми отринутый. Сам по себе, как того желал Бог внутри.

Гнев овладел им. Викинг поднял на проводника руку, не подозревая, чем это кончится. А между тем сила, заключённая в теле самозванца, раскрылась.

Чекко встал, как вкопанный, и широко распахнул глаза, наблюдая, как чёрные глянцевые щупальца оплетают его тело. Он дёрнулся, в ужасе лишь пикнув. Астральный образ Лётольва вырвался из физической оболочки, напоминая огромный, на весь торс непроглядный зев Имира, окаймлённый частоколом зубов.

Щупальца, придушивая мальца, стянулись и поломали его конечности. Всплеск боли сравним с фатальным падением, и всё же малец оставался жив. Считанные секунды, пока он хоть и в тумане, но осознавал явь. Пасть приняла его, смятого, как лист бумаги, в себя и затворилась.

Всё произошло тихо и крайне быстро. Так быстро, что никто и не заметил. Сам Лётольв не успел отреагировать. Поняв, что случилось, викинг отпрянул и в ужасе оглядел себя. Никаких следов трансформации вроде порванной одежды не наблюдалось.

– Как же это так? – не понимал он.

– Солнце – враг твой, но даже лёгкая тень – друг, – объяснял Бог Тьмы. – Что ты чувствуешь, Лётольв?

Тот ответил не сразу. Сердце возвещало о целой буре ощущений. Викинг был не из болтливых и потому описал своё внутреннее состояние крайне коротко:

– Ничего плохого.

Глаза Мрака понимал, что если не наставлять протеже, он сойдёт с ума, как любой другой смертный, в чьих руках оказалась власть куда большая, чем тот может унести. А между тем от Иварсона Имир требовал правильного, благого безумия. Он сказал: