Сначала это казалось забавным и даже радовало глаз: слева пурпурная стена камыша, справа — неистово-лазурная. Далее красуется живая изгородь цвета ядреной охры, дальше нежно шелестит драгоценный малахит… Но от смены ярчайших цветов болели и слезились глаза… Чуть позже с северной стороны открылся больший простор: там колыхалась сиренево-зеленая поверхность, сплошь покрытая огромными мясистыми листьями, а среди них торчали бесчисленные кочки, покрытые жесткой травой. Между кочек этакими истощенными часовыми виднелись цапли — непуганые, сердито щелкающие клювами на наш маленький караван. Светило жаркое солнце, однообразно голосили мелкие птицы, временами на нас наваливалась такая истома, что стоило большого труда не впасть в дрему. Мы сбавили ход до «самого малого», я лишь изредка подбрасывал угля в топку. Дрожал раскаленный воздух над трубой, мы обливались потом, а ведь Док утверждал, что в здешних местах нынче лишь приближается середина весны. Я в изнеможении опирался о лопату, в рубке сквернословил шкипер, пытавшийся отыскать подходящую протоку, ведущую на нужный нам север. Мы сдавали назад, обходили крупные плавучие острова — они походили на мерзопакостных дохлых тварей, покрытых шерстью из свалявшихся колючек, хвороста и коряг…
… Ночевали в духоте катера — теперь на берег невозможно было высадиться, поскольку самого берега не имелось: лишь сплошной тростник и всякое плавучее гнилое дерьмо. Галеты и банка консервов на троих, сырое одеяло… Ни дуновения ветерка у мачты, лишь влажная дымка над головой и утопающие в ней звезды…
Еще день и еще… У лейтенанта имелся приказ: пройти как можно дальше к северу, и наш храбрец, скотина такая, собирался точно выполнять убийственное приказание. Днем мы дважды наматывали на винт на диво цепкие водоросли, но благополучно освобождались и находили свободный проход, уводящий в относительно нужном направлении…
…- Стреляй, уйдет! — вопил Док. — Живее!
Щелчок осечки, но второй ствол ружья не подкачал — заряд дроби хлестнул по блюдам листьев и кочкам. Галдящей кучей поднялись испуганные птицы. Ошеломленный зверь совершил скачок футов в десять, приземлился на кочку, прыгнул еще отчаяннее…
— Уйдет! — орал Док. — Стреляйте же!
Себастьян поспешно перезаряжал двустволку…
— Патроны экономить! — напомнил лейтенант.
Стрелять не понадобилось — зверь явно был ранен, на светло-желтой, почти лимонной траве оставались черные потеки крови. Животное с трудом удерживалось на кочке, копя силы к следующему прыжку. Но, обессилев, закачалось, соскользнуло на толстые листья «кувшинок», те разошлись и жертва, погружаясь в воду, жалобно запрокинула ушастую голову. Экипаж и солдаты разразились победными криками…
К кочкам подошел ялик, волонтеры потянули в лодку добычу, та из последних сил отбрыкивалась крепкими задними лапами. Зверя принялись добивать веслами, потом Патрик растолкал гребцов и ткнул добычу штыком в шею…
— На кролика-переростка похож, — отметил, разглядывая зверя, наш механик Антонио.
— Может, их и жрать можно?
Добытый зверь оказался долговяз, жилист и не слишком аппетитен на вид. Хотя задние лапы выглядели весьма упитанными. Но попробовать жаркое из свежатины нам не довелось — Док объявил, что мы добыли неизвестный науке вид и принялся свежевать и препарировать зверя. Столь ученое занятие загадило весь ют. Я слушал бормотание нашего походного ученого о «болотных безсумчатых кенгуру» и прочей ерунде, и думал о том, что отмывать палубу придется именно мне. Так и вышло.
Добычу обозвали «зайцем-кочковиком», хотя она была раза в три покрупнее любого из виданных мною зайцев. Теперь голова кочковика путешествовала с нами в здоровенной банке со спиртом, а шкуру и прочее нужное для науки Док хитроумно обработал и запихал в специальный мешок — «так будет меньше смердеть». Ну да, куда там «меньше»…
Антонио, посмеиваясь, сказал, что опасается заходить в носовой трюм — там кочковик на гостей щурится нехорошо. Действительно, башка «зайца» поглядывала из банки весьма зловеще. Она что-то знала…
Мы намертво застряли днем позже, под вечер…
…Под килем слой воды не толще четырех футов, ниже ил — густая отвратительная взвесь, на которую ложится грузик лота, зато багор или весло проходит сквозь эту дрянь почти беспрепятственно. Под катером затаилась прохладная бездна с фальшивым дном, а на винте «Ноль-Двенадцатого» сидел огромный ком туго намотанных болотных лиан. Часть скользких веревок-растений мне удалось подцепить багром и выволочь на палубу. Сейчас на корме сидел Док, ковырял бурую пахучую дрянь ланцетом и размышлял:
— Кажется, это то, что местные называют «трир». Гм, стальному лезвию этот трир практически не поддается. Мы-то считали, что это свойство лишь гипербола из россказней местных мореходов. Кто мог подумать, что растение столь распространено…
Про рассказы местных, да и про «гиперболу» большинству из нас приходилось слышать впервые. Обычно Док бывал куда сдержаннее на язык…
— Короче, мистер Крафф, — рявкнул лейтенант.
Ученый пожал плечами:
— Полагаю, нужно освобождать винт. Шкиперу лучше знать, как это делается. Со своей стороны должен предупредить, что это будет непростой задачей.
— Тогда сразу к делу, — гавкнул командир. — Руководите, мистер Магнус.
Шкипер с сомнением глянул за корму:
— Нужно нырнуть и освободить винт. Задача простая, но…
— Никаких «но»! — напомнил лейтенант. — Назначьте человека потолковее и дайте ему нож. Или пилу. Действуйте, черт возьми!
От одной мысли, что придется лезть в болотную воду и погружаться к топкому дну у меня немедля свело мышцы спины.
Шкипер ущипнул себя за ус цвета грязной соли, покосился на Антонио, на меня и буркнул:
— У меня не так много людей, сэр. Особенно толковых. И, откровенно говоря, случись что, мне без этих тупиц не управиться с катером.
Лейтенант взглянул на ялик и сидящих там волонтеров — те как по команде пригнулись.
— Лодку к борту! — приказал лейтенант Келлог.
— Мы нахне уметь плавать, нах, — заскулил долговязый гребец.
— Вам и не придется, — заверил командир экспедиции. — Тут неглубоко и вас обвяжут веревкой. Работаете по очереди, когда освободите винт, каждому по кружке рома. Э, черт побери, я хотел сказать — по полудюжине галет.
Наши гребцы не потребляли спиртного. Ни капли в рот не брали. Связано ли это табу с их таинственными верованиями и предрассудками, или обет трезвости был возложен на них договором с Ее Величеством, я и понятия не имел. Что странно — физиономии большей части наших полковых волонтеров имели все признаки застарелого алкоголизма. Непьющие алкоголики — кто бы мог подумать? Впрочем, Новая Африка была полна сущих нелепостей…
— Ты идешь первым! — лейтенант Келлог ткнул пальцем в высокого волонтера.
Лично у меня отлегло от сердца (и спины), мы начали готовить страховочные концы, солдаты выволакивали из лодки мгновенно ставшего жутко неуклюжим говорливого волонтера. Затрещала ветхая рубаха гребца…
— Поосторожнее! — предупредил лейтенант. — Голые обезьяны нам тут ни к чему.
— Да пусть вообще разденется. Солнце еще не зашло, тепло, — посоветовал Антонио.
Волонтеры в ужасе замотали головами, лейтенант рявкнул на механика «заткнись!» и всем остальным — «пошевеливайтесь»!
Мне с одним из солдат пришлось перейти в лодку — здесь ощутимо воняло, даже от ящиков с припасами и парусины. Дьявол их разберет, но и все гребцы пахли одинаково: прогорклым жиром.
— Пошел! — скомандовал лейтенант.
Гребец, уже обвязанный веревкой и снабженный острым ножом, молча вцепился в кормовой леер и нырять не желал.
— Я уговаривать не стану! — процедил неукротимый командир экспедиции, взводя курок своего «веблея». — Раз, два…
Волонтер зажмурился и сполз в болотную жижу: буро-зеленая вода неохотно приняла босые ноги, пузыри широченных шаровар… Теперь наш ныряльщик то ли висел, то ли стоял в густой смеси.
— Ныряй. Быстрее управимся, быстрее на борт вернешься, — ободряюще рявкнул шкипер.