Нина Алексеевна ласково поглядела на Николая Андреевича и заметила:
– Ради Бога, не сердитесь на нас: ведь мы просто, очевидно, все в хорошем настроении, вот и смеемся. Кстати, покажите, если можно, вашу диссертацию; мне было бы очень интересно ее увидеть.
Коренев просиял. – Ей интересно! Это очень хороший признак: Никитин как-то говорил ему, что в числе признаков влюбленной женщины находится и тот случай, когда «она» интересуется тем, что делает «он». Неужели она его любит?
Он подавил в себе волненье и подвел Нину Алексеевну к письменному столу, около которого стояла этажерка с рукописями.
– Вот, смотрите, – торжественно произнес он; – вот на этой полке внизу находятся у меня материалы, относящиеся к спиральным туманностям. Здесь у меня вычислены элементы гипотетического вращения этих образований около их центров, для которых я хочу вывести общий математический закон… А вот, сверху материалов, чертеж, изображающий различные виды одной и той же спиральной туманности в разных проекциях. Видите?
– Какие неправильные линии… – с интересом проговорила Нина Алексеевна, – но что же вы хотите доказать в своей диссертации? Вы можете объяснить так, чтобы я поняла?
– Видите ли, это будет, кажется, трудно. Но я постараюсь все-таки… Основная мысль моей диссертации заключается в том, что всё небесное пространство можно считать заполненным туманностями в различных периодах их развития. Те туманности, которые мы видим на небе светящимися, представляют только небольшую часть их числа; гораздо более на небе туманностей невидимых для нашего глаза, но некоторые из которых, благодаря ультрафиолетовым лучам, все-таки открывает иногда фотография. Я хочу показать в конце концов, что всё видимое звездное небо так или иначе наполнено этими образованиями, причем только яркие спиральные туманности являются элементами, из которых образуются звездные системы; темные же туманности – это, наоборот, рассеянные, отжившие миры, которые возвращают вселенной ее материю обратно в виде результата полной дезинтеграции. Таким образом я прихожу к спиральным туманностям, как к единственно жизненным элементам мира, из которых построяется мир. Но эту гипотезу нужно подтвердить данными аналитической механики – и вот я взялся вычислить для некоторых спиральных туманностей, судя по их форме, те возможные изменения, которые они могут испытать. И я доказал аналитически, что будущая форма этих туманностей в зависимости от нынешней формы – выразится в единичных, в двойных и более кратных звездах. Именно спиральные туманности, а не шаровидные, дают этот результат; в этом отличие моих взглядов от взглядов Лапласа и Канта на происхождение миров.
Коренев на время замолчал. Нина Алексеевна с нескрываемым интересом слушала его, и во время паузы нерешительно спросила:
– Значит, эта теория исключительно ваша, неправда ли?
– О, нет, – отвечал Коренев, – данные о теплых туманностях принадлежат известному гейдельбергскому астроному Вольфу. Он открыл темные туманности в виде туманных дымок, охватывающих некоторые созвездия. А спиральные туманности, как дающие начало новым мирам – эта гипотеза тоже не нова. Она, как я помню, принадлежит уже Декарту, основателю теории вихрей.
Затем Коренев стал указывать, что именно в его работе принадлежит ему; воспользовавшись удобным моментом, он с увлечением рассказывал о бесконечности вселенной, о величинах, с которыми приходится иметь дело астрономам, и простоял с Ниной Алексеевной почти полчаса около стола, увлекшись сам и увлекши своим разговором восхищенную собеседницу.
Между тем принесли чай; Елизавета Григорьевна взялась разливать, Никитин начал резать сыр, огромный кусок которого сильно его потешал; а Коренев с Ниной Алексеевной продолжали беседовать, не замечая, как Никитин пил чай и весело хохотал с Елизаветой Григорьевной, рассказывая ей всякий вздор и выслушивая от нее разные истории и приключения.
– Представьте себе, – оживленно говорил своей хорошенькой собеседнице Никитин, – я читал в одном очень серьезном научном журнале «Ребус» такую историю: какой-то известный банкир, благодаря неудачным операциям, запутался в долгах; не видя исхода, он начал лезть из кожи, чтобы кое-как продержаться и уплатить хоть часть долгов. Лез это он из кожи, лез и наконец вдруг – вылез. Вы представляете себе весь ужас, когда человеке вылезает из кожи? Ведь…
– Ой, не говорите. Ой… ой! Уморил! Я не могу, – истерически хохотала Елизавета Григорьевна, наклоняясь к дивану лицом. – Вылез из кожи… Это прелестно! Я бы хотела увидеть того банкира… Ох!
Коренев и Нина Алексеевна стояли молча у стола и смотрели в сторону своих веселых коллег. Коренев снисходительно улыбался, глядя на Елизавету Григорьевну, а Нина Алексеевна, добродушно рассмеявшись, заметила:
– Лиза всегда такая веселая. С нею никогда не будет скучно.
Она почему-то вздохнула. Коренев тоже. Затем последний проговорил:
– А я, вот, представьте себе, веселиться совсем не умею. Когда кругом раздается смех, когда лица всех радостны, – я становлюсь злым. Меня раздражает чужое веселье.
– Серьезно? – участливо спросила Нина Алексеевна, – вот странный человек. Вы, наверно, росли один, неправда ли?
– Да, большей частью, один. Я с детства не любил людей, боялся и сторонился их.
Зорина помолчала.
– А я люблю людей, – задумчиво проговорила она наконец, – у меня, наоборот, всегда пробуждается теплое чувство, когда я вижу, что другим весело. Мне становится тогда как-то радостно за них, за всех.
– Ну, на то вы женщина, – самодовольно улыбаясь, заметил Коренев, – у вас вообще сердце должно быть мягче.
– Отчего же? Не думаю, – отвечала серьезно Нина Алексеевна, – по-моему чувство симпатии вложено и в мужчин, и в женщин одинаково; если даже не больше в мужчин. Ведь они, главным образом, соединяются в сообщества, в союзы, они создают социальные организации. Конечно, и женщина участвует во всем этом, но все-таки более пассивно. Только вот разве система матриархата может служить против моего взгляда; но ведь гипотеза первобытного матриархата не может считаться точно доказанной, неправда ли?
Коренев покраснел.
– Я социологии не знаю, – с трудом ответил он. – Я читал кое-что, но судить не берусь ни о чем в этой области.
Они помолчали и стали прислушиваться к тому, о чем беседовали Никитин с Елизаветой Григорьевной. Теперь уже говорила она; Никитин же, заложив ногу на ногу, важно сидел в кресле и с деланно-серьезным видом слушал свою собеседницу.
– Эти экзамены сущее несчастье, – говорила скороговоркой Елизавета Григорьевна, не делая перерыва между отдельными мыслями; – на них у меня всегда случаются разные неприятности. Вот хотя бы этой весной, когда я переходила на третий курс: у меня, видите ли, с прошлого года была заложена история Востока, и ее нужно было во что бы то ни стало сдать тогда же. Там в лекциях 156 страниц; их составляла курсистка Львовская, знаете ее? Она брюнетка со сросшимися бровями… говорят, что брови она подкрашивает, но это, конечно, неважно. Так вот, по этим лекциям я и должна была сдавать. А там, не помню точно, – у меня, сами видите, очень скверная память, мне все это замечают, – так там, кажется в третьем билете, было напечатано про денежную систему в Лидии или в Мидии, забыла, где именно. Да и это всё равно, в конце концов, в Мидии или в Лидии. Оказывается, что эта денежная система имела такую же важность в древности, как электричествои или пар в наше время. А я спешила и не разобрала. Мне казалось, что и электричество, и пар тоже были изобретены в Мидии или Лидии. И я так и отвечала.
– А меня экзаменовал Федор Федорович; – так вот он смотрит изумленно и спрашивает: где это вы вычитали, что электричество и пар были изобретены в Мидии? – А я отвечаю: в ваших лекциях. Он стал такой красный, – впрочем это ему идет, – покраснел это он и говорит: – Не может быть. У меня в лекциях этого нет. – Как нет, есть, – настаиваю я. – Вот мы поспорили, вытащили лекции, и оказалось, что я ошиблась: да и конечно, подумайте: какое электричество могло быть изобретено в Мидии, когда мне папа рассказывал, что он только в 1883 году впервые провел у себя в доме электрические звонки, когда еще их ни у кого в городе не было? Ну, я извинилась и получила удовлетворительно. А как мы спорили! Я ведь очень люблю спорить – это вообще у нас в роду. И благодаря этому у меня часто происходят на экзаменах всякие истории. Я, ведь, вообще не люблю верить в авторитеты и стараюсь разобраться во всем сама.