Из Лубнов была попытка сделать вылазку силами до двух сотен пехоты и трех десятков конных. Болотников ожидал что-то подобное, потому три сотни казаков постоянно оставались на стороже. Состоялся непродолжительный бой, в ходе которого, пусть и не получилось взять в кольцо еще один отряд гарнизона города, усиленного ополченцами, но потрепать эти силы получилось преизрядно.
К вечеру прогремели всего четыре выстрела двух малых полевых пушек, направленных внутрь окружения. И… начались переговоры.
— Мы не позволим вам выйти со знаменами и с вооружением! — сказал-отрезал Болотников.
— Тогда что? — спрашивал литовский шляхтич Казимир Мрашинский, взявший на себя роль парламентера.
— Все оружие останется нам, все люди так же. Могу лишь одно вам дать, но главное — жизнь! — говорил командующий большим казачьим отрядом, Иван Исаевич Болотников.
— И? Какая это будет жизнь? — растеряно спрашивал Мрашинский.
— Веселая! Под рукой славного государя! — усмехнулся Болотников.
Шляхтич еще попытался убедить атамана, но тщетно, даже уверения, что он заплатит за свою жизнь и свободу много, но позже, под честное слово, не сработали. Казимир и сам видел, что ситуация плачевная. Оставалось только два варианта: сдаться и сохранить жизнь, или сделать самоубийственную попытку прорваться из окружения в город, где была возможность оборониться. Альтернатива прорыва сохраняла честь, ну а сдача — жизнь.
Такой выбор и показывает, насколько, в действительности, шляхтич дорожит честью и не является ли он гонорливым пустословом. Казимир был из тех, кто словами не разбрасывался. Вот только он и такие, как шляхтич, оказались в меньшинстве. Кто-то осудит безрассудную смерть, иные станут воспевать героическую погибель, но все те воины, числом в полсотни, кто решился ночью на прорыв, были уничтожены. Казаки расстреляли их из пистолей и луков, меньшее количество изрубили. Показательно для остальных — никого не взяли в плен, всех убили.
Утром окруженцы сдались. Всех их ждет ссылка в новую жизнь. Чуть менее двух сотен воинов будут распределены в новые экспедиции в Восточную Сибирь с таким уклоном, чтобы не плодить землячества, а максимально разъединить сдавшиеся сегодня отряды. Всем казакам было доведено до сведения, что государству нужны люди. За каждого вот такого бойца платят от рубля. Ну а с самими пленниками будет заключен ряд. Пусть и принудительно, но все же после заключения договора пленники переставали были таковыми, а становились на кабальных условиях, но наемниками. Они не менее пятнадцати лет будут представлять интересы русского государя в далеких далях, о которых пока и представить не могли.
Попытка взять Лубны с ходу не увенчалась успехом, но при условии долгой осады были все шансы город захватить. Казаки — это не те воины, чтобы заниматься долгими осадными мероприятиями, да и на то не было никаких уговоров с государем. Жители, которые еще не получили Магдебургского права, но жили почти по его правилам, согласились на выкуп. Двадцать тысяч талеров и три сотни коней — это весьма немало для казаков и серьезнейший удар по мошне Вишневецких.
Ну и еще две недели казаки резвились по округе, наверное, переплюнув в деле людоловства и татар. Не много удалось взять людей, да тут и проживало всего не более сорока тысяч крестьян. Но две тысячи селян отправятся в Россию. Эти осядут чуть ближе к привычному месту, и даже на похожих условиях, но у Белгорода.
Интересным было то, сколько казаки взяли свиней — не менее пятидесяти тысяч голов, но точно никто и не считал. Коров почти не было, как и птицы, а вот свиней… много. Это было связано с тем, что татары шарахались от свиней, как от чумного человека, или даже сильнее. Харам! Грязное животное для мусульманина, на которое даже смотреть нельзя. Потому, на польских южных украинах, да и на русских, свинья — главное животное и спаситель от голодной смерти.
*………………*……………*
Слуцк
21 августа 1608 года
— Зачем ты приехала? — с нежностью, в которой лишь чуточку прослеживался упрек, спросил Иван Заруцкий.
— Тут мои люди, тут мои иконы, — отвечала София Слуцкая.
— Это не безопасно, да и Димитрий, сын наш… — говорил Иван Мартынович… Олелькович.
Государь своим указом, за особый вклад в развитие русской державы возродил славный некогда род Олельковичей. Конечно, на это нужно было согласие и последней представительницы этого рода слуцких князей. Ну а как же София, наконец-таки получившая свое женское счастье, откажется. Женщина и не представляла, что можно быть любимой, любить, уважаемой и уважать.
Когда встал вопрос о замужестве, София плакала. Она боялась. Кто такой Заруцкий? Красивый мужчина, в объятьях которого женщина забывала обо всем? Тот, который показал Софии, что такое настоящий мужчина, когда она просыпалась в стеснительной истоме, краснея от воспоминаний о ночи любви. Он отличный воин и его ценит государь-император… Но этого все равно мало для счастливой жизни. Она станет казачьей жонкой? Может муж отвезет ее на Дон в холодную землянку?
Не верилось женщины, что в мире, где местничество и знатность выше государевой воли, Заруцкий станет больше, чем атаманом казаков. А зря. Если государь захочет, да на волне побед, да через иных людей… все можно.
Прошение к государю о наделению казачьего атамана дворянством и выделению ему даже не поместья, а вотчинных земель, поступило от самого знатного боярина на Руси Михаила Скопина-Шуйского. Головного воеводу сразу же поддержал другой герой военных русских побед — боярин Телятевский. Молчал Пожарский, но, главное, не протестовал, осмелился высказаться Василий Петрович Головин, но так… вяло. Потому и получилось, что государь благосклонно отнесся к просьбе Боярской Думы о возвышении Заруцкого. Хотя оговаривалось, что он не будет в заседать в Думе и получит земли, которые пока никому не принадлежат.
Вот император и решил восстановить род Олельковичей. Заартачился сам Заруцкий, он считал, что его фамилия достаточно славная, чтобы ее менять. Ну тогда созрел новый компромисс. Теперь все еще донской атаман зовется сложно: Иван Мартынович Зарукций-Олелькович, князь Слуцкий. При этом, дети новоиспеченного князя будут Олельковичами-Слуцкими.
Но главное иное, это счастье двух уже отчаявшихся найти свою любовь, людей. Уже и трех, так как крепкий малыш, названный в честь государя Димитрием, так же получает свою немалую толику любви, и не только материнской, но и Заруцкий готов горы свернуть за будущее своего сына.
— Ванечка! — София поцеловала мужа. — Наш сын с государыней. Там такой уход, питание, даже детский лекарь есть. И я так же тоскую по нему.
— Вернемся, в седло Димку посажу! Он крепкий у нас казак! — тоном гордящегося отца, говорил Иван Мартынович.
София не стала противиться тому, что ее муж называет сына казаком. Пусть так, если Ивану нравится. Она-то, мать, знает, что Дмитрий знатного рода, он князь, у мальчика даже черты лица от деда, хозяина Слутчины.
— Ты мне любы скажи, долго ль еще? Сердце не на месте. Вот жила тут, а нынче, словно на ворожьей земле. Того и гляди, кто нападет, — волновалась София.
Уже месяц как шло планомерное разграбление слуцкой земли. При этом София настояла на том, что никого насильно нельзя увозить. От того, получалось, что, почитай, половина крестьян, как и мещан, оставались. Кто по религиозным убеждениям, иные боялись России, страхи о которой было сложно преодолеть. Другие же, таких было более всех, посчитали, что отъезд части людей создаст новые возможности. Но были категории людей, у которых выбора не оказалось — это наставники в Слуцкой Братской школе. Их вывезли вообще одними из первых еще чуть меньше, чем год назад, как только Сигизмунд и Димитрий Иоаннович объявили о перемирии.
Некоторые сложности с процессом легального ограбления Слуцка и его окрестностей были. По крайней мере, магистрат города был, что естественно, недоволен происходящим. Но те территории, что были под контролем бургомистра, почти и не трогались. Лишь только ткачи, которых в городе было немало, опять же, не имели шансов отказаться от переезда. Ну а в остальном, Заруцкий-Олелькович, не стал нарушать законы. Магдебургское право было даровано городом, значит пусть так и будет.