47
Творчество. Кн. 2. М., 1918, без деления на строфы, Костер.
Кост 1922 (Б), Кост 1922 (М-П), СС 1947 III, СС II, Кост 1979, Ст 1986, СП (Волг), СП (Тб), БП, СП (Тб) 2, СП (Феникс), Изб (Кр), Ст ПРП (ЗК), ОС 1989, Кост 1989, Изб (М), Ст (XX век), Ст ПРП, СПП, Изб (Слов), Кап, СС (Р-т) II, ОС 1991, СП (XX век), Изб (Слов) 2, СП (Ир), Изб (Х), Соч I, СП (К), Ст (Яр), Круг чтения, Carmina, Изб (XX век), Ст 1995, Изб 1997, ВБП, МП, СП 1997, Изб (Сар) 2, Любовь многоцветная. Избранные стихи. Иваново-Вознесенск. 1922, Чудное мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Кн. 2. М., 1988, Ст (Куйбышев).
Автограф 1 с вар. — Альбом Струве. Автограф 2 с вар. — Архив Лозинского, рукопись “Костра”. В рукописи входило в цикл «Песенки» вместе со ст-нием № 101.
Дат.: начало июня 1916 г. — по датировке В. К. Лукницкой (СП (Тб). С. 479).
По воспоминаниям О. А. Мочаловой, посвящено Маргарите Марьяновне Тумповской (1891–1942) — поэтессе, переводчице, литературному критику (рецензировала сб. ст-ний Гумилева «Колчан»), близкой подруге поэта: «В то лето Николай Степанович написал прелестное стихотворение — “О самой белой, о самой нежной...”» (Мочалова О. А. Николай Гумилев // Жизнь Николая Гумилева. С. 118). В. К. Лукницкая, основываясь на данных П. Н. Лукницкого, считает адресатом ст-ния А. Н. Энгельгард (СП (Тб). С. 479). О. Н. Арбенина уверена, что в ст-нии говорится о ней (см.: Исследования и материалы. С. 433). Очень вероятно, что «правы все», и мы имеем дело со свойственным Гумилеву «синхронным посвящением» одного и того же ст-ния нескольким адресаткам, жаждущим «бессмертия».
По мнению М. Малин, «все элементы ландшафта способствуют тому, чтобы возвращать поэту образ его возлюбленной. Вещь малозначительная, которая все-таки подкупает своей красотой и весьма продуманной законченностью своего построения» (Maline M. Nicolas Goumilev. Poète et critique acméiste. Bruxelles. 1964. P. 117).
48
При жизни не публиковалось. Печ. по автографу.
СП (Тб), СП (Тб) 2, Соч I. См. также: Степанов Е. Е. Несколько страниц из жизни прапорщика гусарского полка Николая Гумилева // Даугава. 1994. № 2. С. 149–150.
Автограф — Архив Лукницкого, список рукой П. Н. Лукницкого.
Дат.: 30 августа 1916 г. — по дате полкового праздника (см.: Соч III. С. 396).
В материалах П. Н. Лукницкого и публикации в СП (Тб) текст ст-ния помещен с неверным названием полка в загл. («Александровский») и указанием адресата — («Никитину»). Правильно название полка, в который Гумилев был переведен 28 марта 1916 г. в только что полученном звании прапорщика, — 5-й Александрийский Ее Величества государыни императрицы Александры Федоровны гусарский полк, командовал же им полковник А. Н. Коленкин (см.: Исследования и материалы. С. 261).
По поводу возможных обстоятельств появления этого ст-ния в условиях военной службы поэта исследователь замечает: «Армейские будни не обходились без прикладного стихотворчества. То это была здравица сослуживцу ко дню рождения <...>, то — мадригал командиру полка к полковому празднику...» (Тименчик Р. Д. «Над седою вспененной Двиной...» Н. Гумилев в Латвии: 1916–1917) // Даугава. 1986. № 8. С. 117).
Действительно, сослуживцы Гумилева вспоминали, что среди офицеров полка было много поклонников Гумилева-поэта. «Командир полка, полковник А. Н. Коленкин, — вспоминал Ю. А. Топорков, — человек глубоко образованный и просвещенный, всегда говорил нам, что поэзия Гумилева незаурядная, и каждый раз на товарищеских обедах и пирушках просил Гумилева декламировать свои стихи, всегда был от них в восторге, и Гумилев всегда исполнял эти просьбы с удовольствием, но, признаюсь, многие подсмеивались над его манерой читать стихи. <...> Всегда молчаливый, он загорался, когда начинался разговор о литературе и с большим вниманием относился ко всем любившим писать стихи. Много у него было экспромтов, стихотворений и песен, посвященных полку и войне» (Жизнь Николая Гумилева. С. 92–93). «При встрече с командиром четвертого эскадрона, подполковником А. Е. фон Радецким, — дополняет изложенное выше В. А. Каразин, — я его спросил: “Ну, как Гумилев у тебя поживает?” На это Аксель, со свойственной ему краткостью, ответил: “Да-да, ничего. Хороший офицер и, знаешь, парень хороший”. А эта прибавка в словах добрейшего Радецкого была высшей похвалой. Под осень 1916 года подполковник фон Радецкий сдавал свой четвертый эскадрон ротмистру Мелик-Шахназарову. Был и я у них на торжественном обеде по этому случаю. Во время обеда вдруг раздалось постукивание ножа о край тарелки, и медленно поднялся Гумилев. Размеренным тоном, без всяких выкриков, начал свое стихотворение, написанное к этому случаю. К сожалению, память не сохранила мне из него ничего. Помню только, что в нем были такие слова: “Полковника Радецкого мы песнею прославим...” Стихотворение было длинное и было написано мастерски. Все были от него в восторге. Гумилев важно опустился на свое место и так же размеренно продолжал свое участие в пиршестве. Все, что ни делал Гумилев — он как бы священнодействовал» (Жизнь Николая Гумилева. С. 94–95).
49
При жизни не публиковалось. Печ. по автографу.
Неизд. 1980, СП (Тб), СП (Тб) 2, Соч I, МП, В мире книг. 1987. № 4.
Автограф — РГБ. Ф. 245 (Л. М. Рейснер). К. 6. Ед. хр. 20. Л. 1 (факсимильное изображение — Жизнь поэта. Вклейка между с. 160–161).
Дат.: 23 сентября 1916 г. — по дате автографа.
Посвящено Ларисе Михайловне Рейснер (1895–1926) — журналистке, публицисту, участнице гражданской войны (явилась прообразом Комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского), дипломату. Была близкой знакомой Гумилева в 1916–1917 гг. Лери — обращение, отсылающее равным образом и к ее имени Лариса, и к героине гумилевской драматической поэмы «Гондла» — Лере, деве-воительнице.
Гумилев познакомился с Рейснер в 1916 г. в артистическом ресторане-кабаре «Привал комедиантов». Ею вдохновлены многие ст-ния «Костра». Данное ст-ние представляет собой одно из писем к ней Гумилева в стихах. О его увлечении Л. Рейснер свидетельствует письмо, посланное им из действующей армии в начале ноября 1916 г.: «...больше двух недель как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, кричу навстречу ветру Ваше имя, снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причем если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность» (Жизнь поэта. С. 187). В ответ на обращение к ней «Лери» Рейснер называла Гумилева «Гафизом». В своем последнем письме Гумилеву она признавалась в его благотворном влиянии на нее: «И моя нежность к людям, к уму, поэзии и некоторым вещам, которая благодаря Вам — окрепла, отбросила свою собственную тень среди других людей — стала творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить, еще раз все взять и оставить. Этого не может быть, не могло быть. Но будьте благословенны Вы, Ваши стихи и поступки. Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище и лучше, чем прежде, потому что действительно есть Бог. Ваша Лери» (Там же. С. 189). В черновых набросках задуманного «обзора о состоянии современной поэзии» Рейснер в 1916 г. писала о Гумилеве: «С совершенно языческой смелостью, подобно Платону, который над бренным и смертным миром создал царство чистых и абсолютных идей, Гумилев наделяет искусство безграничной свободой, идеальным бытием, которое не знает уничтожения и не боится вечности» (цит. по: Шоломова С. Судьбы связующая нить (Л. Рейснер и Николай Гумилев) // Исследования и материалы. С. 486). Узнав о гибели Гумилева, она писала в конце 1922 г. из Афганистана (где находилась в должности дипломата) своей матери: «Если бы перед смертью его видела, — все ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и всё» (Там же. С. 484).